Тому не следовало напоминать о задании. Всё было выполнено. – Пилевский не так уж безобиден, уверяю вас. Свою новую партию он называет «Союз молодых консерваторов». На деле это сетевая организация, которая планирует террористические акты в Москве.
– Вы уверены? – наивно испугался Всеволод Петрович, – Пилевский способен на такое? По-моему, он мечтает уехать в Израиль и в Иерусалимском университете преподавать историю иудаизма.
– Не заблуждайтесь, – недовольно перебил полковника Ушац, – Пилевский создал террористическую ячейку из четырёх молодых боевиков. Они планируют взорвать храм Василия Блаженного. Считают, что в храме таится «зерно русского бессмертия». На парапланах с разных концов Москвы полетят к храму и сбросят взрывчатку. Это будет грандиозное зрелище!
– Действительно, грандиозно! – Всеволод Петрович не знал, верить ли ужасному сообщению. – Тот, кто это придумал, мог бы потягаться с вами в изобретательности, Леонид Семёнович.
– Но ведь вам не интересна моя «эстетика магического конструктивизма».
– Очень интересна, очень! Руководство хочет подробнее с ней познакомиться.
– С удовольствием предлагаю услуги, – Ушац великодушно был готов делиться с коллегами своим достоянием. – Кстати, ведь я очень рискую. Если Пилевский заподозрит мою связь с вами, меня просто убьют.
– Вы настоящий патриот, Леонид Семёнович. Россия в вас очень нуждается. Просьба, занесите всё сказанное на бумагу и передайте мне.
Ушац представил, как в ночном озарённом небе появляются сверкающие винтами парапланы, делают круги над разноцветными главами храма, сбрасывают взрывчатку, и золото, перламутр, мрамор, самоцветы разлетаются в разные стороны мироздания, а вместе с ними разорванный на лохмотья мерзавец Ядринцев.
– Хотел вас спросить, Леонид Семёнович, что собой представляет общество, которое собирается у Игоря Рауфовича Костоньянца? – голос полковника был тихий, вопрошающий. Лёгкая шепелявость делала голос шелестящим. Так шелестят деревья или страницы книги. Всеволод Петрович обращался к Ушацу, как обращаются к ведающему, знатоку, специалисту. Полковник нуждался в советах, в помощи, вымаливал у Ушаца крохи знаний, и Ушац милостиво ими делился.
– Ну, что я могу сказать? Все они одарённые и известные люди. Прекрасная художница Лядова, рисует инфернальные граффити. Поэтесса Мелонская, пишет стихи и поджигает на себе платье. Все боятся, исполнены «страха иудейского». Ждут войну и репрессии. Хотят улететь за границу. Знаете, как скворцы собираются в стаю и улетают в тёплые страны.
– В Израиль? Там, где розы цветут? – переспросил полковник Морковин, уточняя маршруты скворцов.
– Мне кажется, Всеволод Петрович, их не следует выпускать за границу. В России их контролировать легче, – Ушац давал осторожные советы, не желая быть навязчивым, а только деликатным консультантом, – там их немедленно найдут зарубежные спецслужбы. Создадут центр, свергающий российскую власть.
– Вы очень дальновидный аналитик, Леонид Семёнович. Право наше руководство. Нам не хватает людей с широким кругозором.
Ушацу льстила похвала. Он был прозорливее, умнее, образованней этих мужиковатых полковников, которые прибегали к его услугам. Он и сам бы мог возглавить в ведомстве отдел, создавать оригинальные разведывательные схемы, управлять пугливой, вероломной, яркой интеллигенцией. Заземлять, уводить в землю молнии их ненависти, негодования, бунта.
– В России можно направить их творчество в безопасное для государства русло, – Ушац управлял политическим процессом в России. Его виртуозные замыслы подхватывались послушными исполнителями в полковничьих погонах. Тонкими воздействиями он укрощал бушующий в интеллигенции протест. Одних подкупал, других обольщал, третьих жестоко запугивал. Всё это Ушац испытал на себе и теперь, получив власть, использовал против недавних друзей.
– Как вы, Леонид Семёнович, предполагаете управлять интеллигенцией? – полковник заискивал перед Ушацем, был несведущий ученик перед многомудрым педагогом.
– Есть проект. Мюзикл «Исход». В нем задействовано множество певцов, танцоров, художников, поэтов, музыкантов. В этот проект мы вовлечём всю либеральную интеллигенцию. «Исход» – это не бегство евреев из Египта, или от испанской инквизиции, или от газовых печей Гиммлера. Это исход из гибнущего Израиля, окружённого ненавидящими мусульманами. Исход в Россию, в страну благоденствия, в страну консервативных ценностей, одинаковых, что у евреев, что у русских. Мюзикл воспевает историческое единение евреев и русских. Слияние еврейской и русской мечты в единую для всего человечества Мечту о божественной гармонии. «Встретимся в Иерусалиме!» – говорят друг другу евреи. «Встретимся в Новом Иерусалиме под Москвой» – поёт хор мюзикла. Мюзикл играется у стен Новоиерусалимского монастыря под Истрой!
Ушац импровизировал. Мюзикл «Исход», вещающий о единстве еврейской и русской мечты, звучащий у стен русского монастыря, – это откровение посетило Ушаца во время беседы с куратором на служебной квартире в Свиблово. И это место назовут родиной новой религии.
– Действительно, грандиозный замысел! – полковник был ошеломлён и смотрел на Ушаца восхищёнными глазами.
– Да, дорогой проект. Но он того стоит! – Ушац ликовал. Мужиковатый неотёсанный полковник был захвачен великим замыслом, – Деньги на проект могут дать еврейские предприниматели, которые задолжали перед Россией. Пусть ваше ведомство их об этом попросит. Сегодня в Петербурге я буду искать поддержку у Лазуритова. Кто, сами посудите, может отказать вашему руководству?
– Не преувеличивайте нашу роль. Кончились времена, когда слово «Лубянка» приводило в трепет. Сейчас мы ищем людей, работающих не за страх, а за совесть. Таких, как вы, Леонид Семёнович.
Ушацу опять стало лестно.
Его почитали за бескорыстное служение. Он служил государству, которое позвало его на помощь. Без Ушаца оно бессильно перед едкой, насмешливой, талантливой, вечно протестующей интеллигенцией. Туда нет доступа косноязычным и глуповатым полковникам, которых узнают по «оканью» и запаху железных запоров.
– Я государственник, Всеволод Петрович. Служу России, – Ушацу хотелось вскочить и щёлкнуть каблуками, как это делают те, кто получает из рук Президента орден.
– Мы это ценим, Леонид Семёнович, очень ценим. В этой связи передаю просьбу руководства. За границей создаётся антироссийский центр из покинувших Россию политиков, писателей, журналистов, банкиров. Вас ценят в этой среде, доверяют. Руководство хочет направить вас за границу, чтобы вы изнутри наблюдали работу центра и делились с нами своими впечатлениями.
Ушац испугался. Его хотели сделать нелегалом. Его забрасывали, внедряли, снабжали паролями, явками, шифрами. Ему грозило разоблачение, арест, застенок. Ему станут вкалывать психотропные средства, и он в бреду расскажет о конспиративной квартире в Свиблове, о кладбищенской розочке, об альпийском домике.
– Нет, не теперь, Леонид Семёнович, – увидел его испуг полковник, – Когда-нибудь после. И только, если вы согласитесь. Руководство не настаивает.
– Передайте руководству, – Ушац стал заикаться, – руководству, руководству, руководству!
Ушац не мог соскочить со слова «руководство» и продолжал его повторять. Оно разрасталось, занимало весь объём рта, всю вместимость мозга, всю комнату с искусственной розочкой в вазе и альпийским домиком, всю жизнь Ушаца и жизнь его рода, где кровавое руководство, оскаленное, кричащее, направляло свет лампы в лицо, снимало отпечатки пальцев, толкало в тухлые вагоны, запирало в ледяные бараки, и в этих бараках теснились великие актёры, режиссёры, поэты. Теснился Ушац, беспомощный, обречённый, получивший приговор.
– Нет, нет! – Ушац отшатнулся от полковника.
– Что «нет», Леонид Семёнович? – полковник испугался: таким
