ударил по клавишам, играя колокольные звоны. Убиенный старец воскрес. Его лобызал царь, царица, фрейлина Вырубова и убийца Феликс Юсупов. Старец достал из армяка золочёный крест, и все пошли крестным ходом за старцем под музыку «Боже, царя храни!». Шли министры с золотым шитьём, камергеры с алыми лентами, адмирал Макаров в чёрном мундире, шла Матильда со счастливым лицом. Крестный ход замыкал Ушац, пританцовывал и мелко крестился.
Ядринцеву было тошно. Хотелось подойти и выхватить Ирину из этой безвкусной бутафории, которая, по замыслу Ушаца, вносила порчу в историю, тревожила в могилах кости, и обряд воскрешения был некрофильским обрядом осквернения.
Крестный ход покружил под люстрой. Принесли два золочёных кресла, усадили царя и царицу. Все встали вокруг, блестя звёздами, сверкая золотым шитьём, переливаясь шелками.
– Матильда, сегодня вы танцуете не только для его величества, но и для всех нас! – Феликс Юсупов опустил глаза, боясь обнаружить своё страстное обожание.
Ирина видела окружавшее её многолюдье, камергерские ленты, звёзды, шелка. Люстра отражалась в паркете, как солнце в озере. Рояль сверкал белой льдиной. Пианист хищно впивался в клавиши. Звучали «Экстазы» Скрябина. Ирина сбросила туфли и ощутила стопами холод паркета. Вела глазами по яркому, пёстрому залу, и зал вдруг погас. Глаза перестали видеть бороды, лбы, золотое шитьё мундиров. Она стала видеть себя, каждую мышцу, каждый сустав, каждую напряжённую жилку, проверяя их готовность к танцу. Мгновение страха. Она собрала все гуляющие в теле биения в огненную точку. Сжала её последним вздохом, ударом сердца, за которым взрыв.
Она толкнулась босыми стопами и взлетела, раскрыв руки, желала обнять бриллиантовую люстру. Опустилась и снова бурно, страстно взлетела, старалась преодолеть тяготение, бренную тяжесть, порвать притяжение. Так выдирают с корнем дерево, оно страдает, выбивается из рук мучителя, расстаётся с землей. Её подхватил ветер небес, закружил в счастливых порывах. Плавно, на розовом парашюте платья, опустилась на паркет. Её платье распахнулось, превратилось в розовый мак. Окружённая лепестками, она танцевала в цветке. Её танец не имел названия, не имел рисунка, орнамента. Его геометрия рождалась в несуществующем пространстве, со случайно возникающими и исчезающими линиями, по которым её несла музыка. Она танцевала, закрыв глаза, перемещаясь в небывалых весях. Не пускала в эти веси созерцающих танец людей, не пускала знатных вельмож, заслуженных генералов, манерных фрейлин, а только одного, в строгом офицерском мундире с золотыми погонами, с одиноким «Георгием» на груди. Танцевала для него. А он счастливыми глазами целовал издалека её плещущие руки, её летающие стопы.
Ядринцев восхищался её бестелесными взлётами, пугался нежданных порывов, старался угадать, куда несут её круженья, и каждый раз ошибался. Она ускользала, появлялась там, где её не ждали, пропадала, оставляя на руках ловца серебристую пыльцу. Он видел, как Лазуритов, скверно загримированный под царя, страстно следит за ней. Но она не замечала его дурного липкого взгляда, плохо приклеенных бороды и усов, фальшивой безвкусицы переодеваний, неумелых и беспомощных подражаний. Она пребывала в ином пространстве и времени, где всё было подлинно. Взиравший на неё гвардейский кавалер в полковничьих погонах был царь, влюблённый в неё. Она танцевала его любовь, его судьбу и погибель.
Музыка бушевала и вдруг замирала, и буря, поднятая ею, продолжала бушевать в тишине. Музыка грохотала множеством неистовых звуков и утончалась до одинокого предсмертного стона. Мука не кончалась, и смерть не наступала, и избавление от смерти продлевало неизлечимую боль, в которой, как в жуткой паутине, бился царь.
Она танцевал обожание, в ослепительном блеске и красоте, когда летела, не касаясь земли, и платье плескалось, как розовые крылья. Танцевала ненависть, и танец превращался в сгустки боли. Боль сгибала её, вязала из неё узлы, и она, рассекая эти узлы, падала ниц.
Музыка и танец пьянили Ядринцева, рождали видения. Всплеск её рук, огненная вспышка звуков вырывали из прошлого лоскут исчезнувшей жизни, приносили Ядринцеву, и он становился ясновидцем. Перед ним расступалась тьма, и ему открывалась церковная фреска в Успенском соборе. Луч солнца, пролетев сквозь синий кадильный дым, падал на горностаевую мантию, и рука молодого царя скользила по чёрным язычкам горностая.
Она танцевала так, что казалось, её колесуют. Ядринцев запястьями чувствовал боль, какую испытывают её запястья. В бедре содрогалась мышца, словно её выдирала пыточная машина. Ходынка заваливала трупами ров, и Ядринцев видел бородатую голову с оскаленным ртом, изрыгающим проклятья царю.
За окном танцевального зала, заметённый снегами, сверкал ночной Петербург. Каменные львы, броненосцы, сиреневые и голубые дворцы, рёв закопчённых труб, свист казачьих нагаек, матросы в порванных клёшах, венок из цветков жасмина. Прижалось к оконному стеклу расплющенное лицо царя, белое, как посмертная маска.
Плясунья танцевала жизнь и смерть императора, в розовом платье, босыми стопами, спускалась по каменным ступеням подвала, и за ней, неся свечу, печально и молча нисходил император. Пахло сыростью камня, парижскими духами и ружейным маслом. Так пахнут смазанные, готовые к стрельбе револьверы.
Музыка смолкла. Пианист уронил руки. Ирина стояла, понурив плечи, бессильно склонив голову. Была похожа на дерево, с которого опала листва.
– Браво! Браво! – неслось к ней.
– Волшебница! – камергер посылал воздушный поцелуй.
– Фея! – восклицал бородатый профессор.
– Бис! – рукоплескал генерал.
Лазуритов, прилепив отошедший ус, подошёл к Ирине, поцеловал руку и отвёл к креслу.
– Я готов целовать узоры паркета, которых касалась твоя нога, – Лазуритов сказал это громко, чтобы слышали остальные.
Ядринцев был поражен. Она танцевала не только давнишнюю смерть императора с тихим кротким лицом, смерть камергеров с красными лентами, министров в золотом шитье, фрейлин в шелестящих шелках, генералов и адмиралов в мундирах. Она танцевала будущую жуткую смерть всех, кто обрядился сегодня в шелка, мундиры, красные ленты, наклеил усы и бороды. Всех, кто затеял бесхитростную игру пресыщенных сибаритов. Волшебный танец принёс из прошлого алапаевские шахты, расстрельные подвалы, пыточные на Лубянке. Танцовщица была вестницей смерти, но они не ведали, продолжали славить её.
– Браво! Бис! Волшебница!
Ушац не участвовал в славословье. Он торжествовал. Это был триумф «магического конструктивизма». Напялив личины исчезнувших вельмож и придворных дам на действующих политиков, коммерсантов и дипломатов, он получал возможность влиять на выходцев из прошлого. Вмешивался в их придворные интриги, дворцовые тайны, военные планы. Возвращал их в прошлое, откуда они меняли ход истории, наносили по ней удары, оставляя вмятины. Ушац зло посматривал на Ядринцева, выпроваживал взглядом из зала, мешал любоваться танцем. Подошёл к Лазуритову и шепнул. Лазуритов бережно и церемонно целовал Ирине руку. Она не отнимала руки, пришла в себя после изнурительного танца. Её тешили похвалы, она весело принимала ухаживания.
Ядринцев увидел, как Лазуритова отводит в сторону загримированный под Столыпина господин. Они проходили мимо
