у вас под ногами. Но я бы с удовольствием с вами поговорила, когда у вас выдастся свободная минутка. Хочется услышать ваши воспоминания об Эви. Вы ведь с Майком единственные из моих знакомых, кто помнит ее, к тому же вы были так близки с ней. – Мысленно Люси отругала себя за то, что снова злит Долли. Она с улыбкой соскользнула с табурета. – Давайте я все-таки сбегаю за чашкой. Тут в кофейнике хватит на двоих. Пахнет, кстати, роскошно.
Долли, помедлив, кивнула.
– Нет, не надо, я сама принесу.
Вместе с чашкой она захватила и тарелку с печеньем.
Покидая коттедж в тот вечер, Люси увозила с собой блокнот, исписанный историями из жизни Эви, и тетрадь Долли, но так и не узнала о коробке с дневниками. Старая домработница все еще опасалась откровенничать.
9 сентября 1940 года
Седьмого сентября Черчилль заявил, что вторжение неминуемо. Верховное командование наконец начало использовать кодовое слово «Кромвель»[10], и военнослужащих снабдили личным оружием и боеприпасами. На юге перекрыли дороги и укрепили береговую охрану. Все увольнительные отменили. Ральф звонил несколько раз домой, чтобы приободрить мать, но патрулирование велось теперь постоянно, летчики совершенно измотались, а отдыха не предвиделось. От Тони вестей не было.
Эви с детства хранила дневник под матрасом. Вряд ли мама стала бы обыскивать ее комнату, но девушка не хотела рисковать, особенно теперь, когда у нее появилась новая восхитительная тайна, целиком поглощавшая все ее мысли. Она была влюблена, безумно, умопомрачительно влюблена. Эви не могла выбросить Тони из головы ни на секунду, думала о нем каждый миг, когда днем работала на ферме, и ночью тоже мечтала о нем. Поэтому теперь места себе не находила от тревоги: они не виделись и не разговаривали три дня, хотя рано утром Эви приехала на велосипеде в Уэстгемпнетт и провела там весь день, слоняясь по полю и притворяясь, будто делает наброски. Хотя нет, она не притворялась, а действительно рисовала, но то и дело отвлекалась, надеясь, что Тони вот-вот появится. Местный врач признал его годным к полетам, и пилот снова вернулся в строй. Эскадрильи сражались почти без перерыва, приземляясь всего на несколько минут. Обеда не было, в разбросанных по полю бараках для летчиков накрывали чай, и дамы из Женской вспомогательной службы подкатывали свои фургоны прямо к пилотам, пока те ждали дозаправки самолетов. Эви дважды видела вдалеке Тони, и каждый раз он улыбался и махал ей, но оставался рядом с товарищами, и она понимала, что не следует отрывать его и привлекать к себе внимание.
Было почти шесть часов, когда на аэродром приехал Эдди. Оставив машину у ворот, он прошел мимо охраны.
– Эви! – Молодой человек встал позади нее и заглянул через плечо в альбом. Набросок был беглый, сфокусированный на фигуре Тони – его лицо выделялось среди других, чьи контуры были едва обозначены. Эдди промолчал. – Твоя мама попросила меня привезти тебя домой, – произнес он через некоторое время.
Эви не повернулась к нему и не поздоровалась.
– Ты задержалась, корова не доена, и Рейчел сказала, что сегодня ты ничего не делала по хозяйству. Она волнуется.
Эви насупилась.
– Я приеду, когда закончу тут.
– Нет, Эви, поедем сейчас. Уже поздно. – Эдди увидел, как патрульный направляется от ворот к нему, и издал недовольный стон. – Сейчас меня отчитают за то, что я приехал. Обеспечение безопасности на этом аэродроме никуда не годится. Нужно пожаловаться командованию, чтобы тебе запретили приезжать сюда.
Эви со скрытой угрозой во взгляде уставилась на него.
– Ты этого не сделаешь.
– Не хотелось бы. – Он вздохнул. Не было смысла злить ее еще больше, упоминая, как он относится к ее поездкам сюда с целью рисовать Тони. – Пойдем, Эви.
– Я потеряла счет времени. Меня не надо подвозить, я на велосипеде.
– Оставь его здесь. Ничего с ним не случится. На машине будет быстрее.
– Нет! – сердито крикнула Эви. – Я сама приеду, когда закончу.
Она не хотела говорить с Эдди. Не хотела его видеть. И жалела, что когда-то спала с ним. Если бы не его помощь в карьере, Эви бы попросила его уйти и не возвращаться. Как бы она ни относилась к нему раньше, это было ничто в сравнении с ее чувствами к Тони. Все ее тело тосковало по юному летчику. Ничего подобного с ней раньше не случалось: ее одолевало страстное желание. В противоположность этому, мысль о том, чтобы сесть в машину с Эдди, внезапно показалась отвратительной.
Эдди наклонился и взял у нее из рук альбом и карандаш.
– Ты поедешь сейчас, Эви. Я обещал твоей маме привезти тебя.
Девушка обернулась, и он строго взглянул на нее.
– Нет!
Едва сдерживая гнев, Эдди поднял руку с блокнотом, чтобы предупредить возражения.
– Ты вообще представляешь, как она волнуется, когда ты ездишь сюда? Здесь ты каждую минуту в опасности. Немцы бомбят аэродромы. Удивляюсь, что тебе вообще позволено находиться на военном объекте. Рейчел с ума сходит от беспокойства. Она ничего не говорит, потому что не хочет мешать тебе внести лепту в оборону страны, но ты должна хотя бы приезжать домой вовремя. Мало ей ежедневных волнений за Ральфа. – Он повел рукой в сторону облаков, над которыми кружили около дюжины самолетов, маленькие черные точки, внезапно устремившиеся к горизонту, когда приказ с земли послал их навстречу противнику.
Эви тяжело опустилась на старую бочку из-под топлива, которая стала ее любимым сиденьем.
– Извини. Об этом я не подумала.
Эдди улыбнулся ей.
– Ну, теперь-то ты поняла. Так что давай вернемся и избавим Рейчел от переживаний хотя бы за тебя. Ладно?
Среда, 17 июля
На следующий день Люси, трепеща от предвкушения, поехала в расположенную в десяти километрах деревню Чилверли, где когда-то находилась ферма Лукасов. Остановившись, чтобы заглянуть в карту, Люси свернула на узкую дорогу в дальнем конце и проехала еще несколько сотен метров к воротам. Там она припарковала машину и вышла. Перед ней был Бокс-Вуд – ферма родителей Эви, дом, где она жила в детстве и юности. Как и Ральф. Люси охватило волнение. Она чуть постояла на гравийной подъездной дорожке, изучая фасад. В горле внезапно встал ком. Симпатичный старинный фермерский дом угнездился в залитой солнечным золотом уютной котловине Даунса; верхние этажи с деревянным каркасом были выкрашены белой известкой, первый этаж из кирпича мягкого терракотового цвета от времени порос лишайником. Майк упоминал, что дом уже много лет отделен от прежних территорий и теперь может похвастаться только акром красивого сада с фруктовыми деревьями, но холмистые пастбища
