налила чай в две чашки. Пусть и сегодняшний день пройдет у нее в тепле, в душевном и телесном покое.
Из кружки тихо поднимался пар.
Я тоже сажусь и пью чай. По радио негромко продолжают передавать местные новости. За окном ветер бьется в стекло оконной рамы. Голос диктора сменяет голос синоптика. Давление и правда сильно упало. Слова «осенний дождевой фронт» — выражение, кажется, свойственное только японскому языку и одно из моих любимых, — сообщают о том, что он смещается к югу, а погода будет меняться стремительно, «как кошачий глаз». Для прогноза погоды это было довольно необычное выражение. Интересно, имеется ли в виду, что радужка кошачьего глаза то расширяется, то сужается в зависимости от света? Я никогда внимательно за глазами кошек не наблюдала, но, может быть, в прошлом кто-то из японцев, любивших всякие шалости, как-то решил проверить это сам. Поднес к кошке что-нибудь яркое и следил, как меняется ширина ее зрачков. Я рассеянно думала об этом, глядя в окно.
Дождя пока не предвиделось, но посев шпината, который я собиралась закончить до полудня, лучше немного отложить. Нужно занести в дом самые большие тыквы, что валяются на грядке, и наконец-то покончить с ними. Надо будет состряпать тушеную тыкву с фасолью. Постирать только самое мелкое и развесить в «солнечной» комнате. Думая обо всем этом, я кладу хлеб в тостер. Ставлю на стол две банки: с маслом и с джемом. Потом кладу тарелку и нож. Добавляю в чашку молока и снова наливаю чай.
Ветер утих, как раз когда мой простой завтрак был закончен, и я, взяв корзинку, вышла наружу забрать яйца из курятника. Когда здесь жила девочка, это была ее утренняя работа перед завтраком. В этом доме едят не так уж много белковой пищи, и мне казалось, что хотя бы яйцо на завтрак растущему ребенку необходимо. У нее были напряженные отношения с петухом, что жил здесь тогда, но она все же научилась как-то с ним ладить. Сейчас в новом курятнике поселились новые куры, и началась новая пора. Нынешние курицы почему-то попались бойкие: иной раз они сами гоняют петуха и клюют его в гребень, и это меня ужасно забавляет. Будь здесь Май, она бы, наверное, хохотала в голос.
Яиц было два. Одной мне их часто слишком много, и, когда они накапливаются, я пеку кексы и разношу соседям. Я знаю, что Гэндзи-сан с детства любит эти кексы. Отнеся яйца на кухню, я беру метлу и подметаю палисадник. Листьев пока еще не так много, и вокруг раздается размеренный шорох моей метлы. Перекликаются хиёдори[12]. В кустах хототогиса[13], занявших край сада, уже начинают появляться бутоны. Осень и вправду вступает в свои права в этом саду. Я останавливаюсь, перестаю мести и прислушиваюсь. Слышно, как дятел стучит по дереву, — весной он барабанит светло и горделиво, а сейчас сдержанно и негромко: «тук-тук». Мне нравится этот звук. В нем есть что-то от ремесленника, который, не видя солнца, трудится где-то в уголке мира, пристально рассматривая сделанную им работу.
Я поднималась на холм. Когда я вышла из дома, еще светило солнце, но небо быстро затянуло тучами. Почему мне вдруг захотелось прийти сюда именно сейчас? Пройдя немного, я поняла: на земле лежал птенец синицы. Наверное, учился вылетать из гнезда и упал. Когда я подошла ближе, он, хлопая крыльями, попытался убежать, но лапка за что-то зацепилась. Наверху тревожно перекликались родители. Я тихонько присела, осторожно высвободила его лапку из развилки тонкой веточки и, чтобы его не застал дождь, пересадила на нижнюю ветку под густой кроной, где большие ветви перекрывали друг друга и листва была особенно густой. Птенец, то ли пытаясь меня напугать, то ли просто не зная, что делать, широко расправил крылья, будто собирался взлететь, но у него ничего не вышло, и он в растерянности замер.
Закапал дождь. Отказавшись от мысли идти на холм, я быстрым шагом вернулась домой. Хорошо, что успела. Останься птенец там, где был, под дождем он бы весь вымок и совсем ослабел. Или его могла бы утащить змея. Конечно, змее тоже надо жить, так что, может, это и было лишним вмешательством, но, наверное, то, что именно я его заметила, тоже было частью его удачи. Птенцы обычно вылетают из гнезда в начале лета. Иногда кто-то появляется на свет в конце лета и покидает гнездо уже осенью, но таким птенцам, едва успевшим понять, что к чему, почти сразу приходится встречать суровую зиму. Остается их только пожалеть: ну и ношу же им досталось нести с самого рождения. Именно на долю таких существ, словно нарочно, одно за другим выпадают смертельно опасные испытания вроде того, что случилось сейчас. Но все же иногда им улыбается фортуна. Вот бы он и дальше продолжал по крупицам собирать удачу и у него хватило сил пережить эту суровую осень и зиму.
Когда я вернулась домой, дождь хлынул с новой силой, и казалось, будто кто-то с размаху бил кулаками по крыше. Я почти не промокла, но все же немного замерзла и взяла полотенце, чтобы смахнуть капли дождя. Это был не летний дождь, а такой, от которого холод пробирает до самого нутра. Как хорошо, что я успела заметить птенца до дождя.
Я подбросила веточек во внутренний очаг и развела огонь. Это была первая растопка за эту осень. Этот внутренний очаг он, будто забавы ради, соорудил мне вместе с местным кузнецом за несколько лет до смерти. Весной и летом очаг почти не используется, зато осенью и зимой на нем можно и готовить, и обогревать комнату, так что вещь очень полезная. И главное, для него хватает тех веточек и кедровой хвои, которые я сама могу собрать, гуляя по лесу. Колоть дрова сил у меня уже нет. Наверное, он это тоже тогда предусмотрел.
Шум дождя наложился на музыку Шопена, льющуюся из динамика радио.
Впервые за долгое время я сварила кофе, достала из жестяной коробки печенье и, глядя на яростный ливень, отпила глоток. Совсем как вечерний летний дождь в разгар жары. В последнее время даже погода перестала быть чем-то знакомым.
Раз уж работать я сегодня не могла, я достала подсвечники и расставила их на столе. Это была часть серебряной коллекции, оставшейся мне от тети, у которой не было детей. В коллекции было все: от ножей, вилок и прочих столовых приборов до всякой мелкой утвари для сервировки и разных подсвечников. Серебро
