саду. Мы пересекли газон, миновав клумбочку бегоний, несколько скамеек и ворота, и вышли на перекресток гравийных дорожек. Силуэт нашего дома стал размываться и туманиться за первыми же соснами, словно это был всего-навсего лесной шалаш или собачья будка, ничтожная и не стоящая доброго слова. Сначала за стволами еще мелькали его детали: изящные колонны столовой, высокие окна бального зала, устремленные вверх трубы, подоконники верхнего этажа… Но и они вскоре исчезли за деревьями, которые, в свою очередь, сами мгновенно обращались в тень. Я и не заметил, как дом отдыха полностью исчез.
До станции оставалось уже несколько шагов, поезд вот-вот должен был прийти, и тут пан Якуб остановился. Я был уверен, что он хочет попрощаться, но он произнес тоном, не допускающим возражений:
— Идемте, время еще есть. Я вам кое-что покажу.
Он двинулся первым. Мы сделали круг, обогнув край бетонного перрона, прикрытый зарослями ежевики. И зашагали вперед — по широкой утоптанной дороге, потом по сужающейся песчаной аллее, ведущей в глубь леса, где коренастые дубы клонились теперь к земле под шапкой краснеющей листвы. Мы быстро шли по чащобе, а травы светились роскошью осенней позолоты, точь-в-точь как когда я приехал сюда впервые. Мы сворачивали, бродили туда-сюда, блуждая по лесу в такт шагов молчаливого пана Якуба. Мы шли так долго, что у меня разболелись ноги. Пан Якуб твердой походкой, в пальто, с непокрытой головой, древней, как земной шар, который пан Леон показывал мне на снимках, сделанных с Луны.
Да он, впрочем, и напоминал мне пана Леона, мне казалось, что это он то и дело задевает меня рукой, словно желая убедиться, что я продолжаю идти рядом. Шагал, наступая на шишки, а те хрустели под подошвами его поношенных ботинок. Увлек меня далеко в лес, где я еще никогда не был. Он напоминал лешего, скрипел, посвистывал и хрустел. Очень спешил, стремясь опередить свое слабеющее дыхание, мчался наперекор усталым легким. Ловко перепрыгивал через поваленные стволы, обходил можжевельник и купы папоротника, раздвигал палкой еловые ветви и снимал прилипавшие к лицу последние нитки бабьего лета.
Порой он на мгновение останавливался, сосредоточенно выбирая правильное направление, а затем еще больше углублялся в чащу, смело продираясь через кусты чертополоха и малины, которые вцеплялись ему в полы пальто и удерживали за штанины шерстяных брюк, не желая пропустить дальше. Он вырвался вперед, и только его птичий череп торчал над буйной растительностью, плыл самостоятельно, словно по волнам, отделенный от скрытого в листьях ягодника маленького тела, которое, вероятно, тоже упрямо продвигалось вперед, невзирая на стремительно опускавшуюся тьму. Он больше не обращал на меня внимания, ему было абсолютно все равно, ясно, что дальше он хочет идти один. Однако я не решался бросить его посреди леса, к тому же, пожалуй, боялся, что без его помощи не сумею найти дорогу назад. Так что, хочешь не хочешь, я шагал за ним, позволив завести себя в глушь, где мы наверняка потеряемся и нам не останется ничего другого, кроме как бесцельно бродить до скончания века.
Наконец лес немного расступился. Мы прошли по вязкому берегу заросшего озера и, протиснувшись сквозь молодняк — сначала один, потом другой, — двинулись дальше. Теперь казалось, что мы идем на край света и будем так идти, без конца спотыкаясь о сосновые корни, которые напоминали суковатые руки пана Абрама, цепляясь на ощупь за крапиву и невзрачные сорняки, пока наконец не упадем или не выберем дорогу напрямик и не начнем, подобно кротам, рыть коридоры в осыпающейся почве. Затем мы вскарабкались на крутую дюну, наши следы быстро исчезали в песке. Каждая иголка дрожала на ветру, почти прозрачная в последних лучах солнца. Каждая веточка вереска склоняла голову перед решительными шагами пана Якуба, словно он был хозяином здешней природы, а не стариком из дома отдыха, отправившимся на вечернюю прогулку.
Когда мы достигли вершины холма и туман снова начал окутывать нас густыми клубами, пан Якуб взглянул на ближайшие кусты, глубоко вздохнул и наконец остановился. Он что-то долго шептал себе под нос, вел сам с собой тайный диалог, а потом ударил палкой о землю — так сильно, что над лесным руном поднялось облако пыли. И внезапно вокруг зароились обитатели пансионата — как некогда в нашем саду. Они были старше, чем тогда, но более узнаваемы в своих темных пальто, клетчатых плащах и воротниках из лапок, шляпах и пилотках, ботинках и мокасинах, по которым я мог с легкостью их узнать.
Был там доктор Левин, рекламирующий достоинства пансионата, и доктор Центнершвер, его ассистент, и тетка Груня, и кузен Абраша, сестра пани Течи и Моисей, тот, что уехал в Испанию, на фронт, Свентоерская, 11, флигель во дворе, третий этаж, окна не на улицу, и его брат Израиль, который остался и был потом вписан в книгу Исаака Фельдвурма, дальше адвокат Киршенберг из Бат-Яма, профессор Вольпе, двойник доктора Кана с бумажным свитком, пан Лифшиц в белой полотняной панаме, семья Рабиновичей, Песя, мать пани Гени и купец Леви, отец пани Реги, журнал мод, адрес на визитке, бабушка и дедушка, те, что из пансионата, и те, что с аллеи Пшиячул, никогда к нам в пансионат не приезжавшие, те, что были здесь, и те, что были там, знакомые исключительно по глянцевым открыткам с красивыми марками, те, что были живы, и те, что давно умерли. И те, которые вышли, и все остальные, а таких было большинство, те, кто мог уйти вместе с ними, но не пошел. И те, кто бежал, но это все равно ничем не помогло. И еще другие, которые вышли из Египта себе на погибель и которых Превысший истребил в пути, так что от них и следа не осталось.
— Только никому не говори! — Пан Якуб со всей силы вцепился в мое плечо, так, что кости затрещали, а пятна на его руках вдруг потемнели, сделавшись почти черными, словно у трупа.
— Боже! — воскликнул он голосом пана Леона. Я изумленно посмотрел на него, потому что Господа пан Леон до сих пор никогда не призывал.
Дальше я слышал только отдельные прерывистые слова:
— И было нас шестьсот тысяч, так пишут. Почему же Ты вывел нас из дома неволи? Разве недостаточно было оставить нас живыми там? И разве не были бы мы более счастливы без Твоей Торы?
Толпа в осенних пальто зашумела. Что он о себе возомнил? Обезумел, совсем на старости лет свихнулся! Но никто не собирался ему отвечать, а он продолжал, словно в забытьи:
