в саду и замирали в лучах летнего солнца.
С разбросанных по столу фотографий глядели знакомые лица. Вот дядя Шимон и бабушка заговорщицки подмигивают мне, словно прогульщики, которых застукали на романтической прогулке во время урока математики. Словно они не до конца застыли, словно замерли на полпути между жизнью и смертью. Остановленные в танцевальном па, а толстяк с портфелем, который жадно смотрел на бабушку, провожает их взглядом, желая убедиться, что они не вышли за пределы кадра, тогда как сам он неподвижен, врос в тротуар с повернутой назад головой. И только округлая шляпа еще больше сползает ему на глаза, а тяжелое пальто, особенно выдающее течение времени, будто дымок, описывает круг над куском опустошенного пространства.
Я снова сложил их стопками. Бабушек, дядей Шимонов, дедушку, родственников и свойственников, друзей семьи. Быть может, пора всех их здесь оставить? Идеальное место, лучшего для них не найти. Когда и меня не станет, они на бумажных карточках превратятся в безвестную толпу из прошлого, скопище чужих неразличимых лиц, словно на портретах, которыми за гроши торгуют на блошиных рынках. А так — будут себе спокойно лежать на дне ящика в одной из тумбочек, от которой я на всякий случай оторву ручку, чтобы никому из постояльцев не пришло в голову в нее заглянуть. Или, лучше, закопаю их на дне балки, куда мы с паном Леоном, в предвкушении грядущей славы, ходили искать динозавров. Там уж точно никто не найдет, их прикроет и укутает одеяло легкого песка. Отведу их туда.
Потом я на мгновение остановился у окна, вглядываясь в поредевшую зелень сада. На улице было еще совсем светло, и теплый свет ложился на траву нежной складкой. За лысеющими стеблями открывался вид на близкий лес, и солнце осторожно клонилось к поросшей вереском поляне. Резкий послеполуденный аромат песка и нагретой коры, диких трав и полевых цветов проникал внутрь пансионата, невзирая на здешние, домашние, запахи. Мир дышал глубоко, мощными глотками смолистого воздуха, а жизнь во всех ее проявлениях била отовсюду, не обращая внимания на потухшие люстры и пригашенные бра, словно желая отомстить старым стенам за всю их нищету и немощь и поглотить целиком и полностью, не оставив ни малейшего дуновения памяти.
* * *
Пан Якуб ждал на крылечке. Стоял, чуть склонившись на один бок, и сосредоточенно ковырял палкой в большом цветочном горшке. Снова и снова подносил ее к лицу и внимательно исследовал консистенцию прилипших к кончику комочков глины. Меня он заметил, только когда я в конце концов вышел из дома, и с уважением посмотрел на мой маленький рюкзак.
— Наконец-то вы решились, в последний момент. Я уж было собирался оставить вас тут и идти на станцию, — ворчливо заметил он.
Пан Якуб был явно тронут, торжествен и смущен, и пытался скрыть это под привычной маской безразличия.
— Сперва присядем на минутку, — попросил он. — Перед дорогой. Старинная русская традиция. Вроде чаепития.
Мы развернули два стула лицом к саду, словно в театре. Пан Якуб поудобнее вытянул ноги. Достал из кармана пальто несколько мятных леденцов. Пересчитал их на ладони и отсыпал мне половину.
— Грустно со стариками, верно? — Он не ждал от меня ответа. — А впрочем, вы ведь сюда все равно только на пару дней… Проездом…
Проездом, молодежь всегда в движении. Вероятно, это он хотел добавить. Хорошенькое «проездом». Пара дней, несколько минут, а остался на всю жизнь. Иначе и быть не могло. Сюда меня привезли на первые летние каникулы. И этот дом, этот лес, пахнущий шишками, эта их судьба стала также и моим уделом. От него уже не убежишь.
— Я вот еще что хотел вам сказать, — прохрипел пан Якуб. Все же он болен. Как этот его реб Шпицер. Больше я его не увижу. Когда-нибудь вернусь, а может, и нет, кто знает, но одно ясно — его тут уже не будет, а значит, я не встречу ни одной родной души.
Он повернулся ко мне. Смотрел растерянно, огоньки в его глазах навыкате потухли. Я протянул ему руку.
— Сказано, что в ту ночь, когда Иаков уснул в Бейт-Эль, Господь позволил ему увидеть всю историю мира. Подумайте только: вся история за одну ночь! Не слишком ли много для одного человека, будь он даже отцом двенадцати колен? Поэтому когда Иаков проснулся, он сумел только воскликнуть: «Страшно сие место! Господь присутствует на месте сем, а я не знал! Be ани ло ядати!»
Пан Якуб говорил, а я прислушивался к хриплому голосу. Он доносился до меня издалека, был не из нашего времени, исходил из недосягаемых глубин прошлого. Я слышал пана Якуба, а может, доктора Кана, а может, даже реб Моше Шпицера, который обучал тех мальчиков мидрашам к истории скитаний Иакова по бездорожью Ханаана.
— А Иаков тут же помолился и поклялся, что если Бог будет с ним скитаться, то и он будет скитаться с Богом. Что это за договор? Как далеко можно зайти таким образом? И сдержал ли Бог свое слово? — Пан Якуб помрачнел. — Авраам пошел куда глаза глядят, потому что так приказал ему Бог. Лех леха меарцехо. Выйди из земли твоей, умимейладтехо. И из отчизны твоей. А дальше: выйди из дома отца твоего. И Иаков вышел из дома, чтобы вернуться Израилем. А мы? Каждый год выходим из Египта, на Песах, вы знаете. И каждый год в него возвращаемся. А где же Земля обетованная?
Я нетерпеливо топтался на месте. Только бы он не заметил. И тут все это время, день, ночь и день, встали у меня перед глазами вместе со всеми некогда проведенными здесь днями. А может, мне казалось, что я вижу их в гаснущих глазах пана Якуба?
— Авраам не спорил с Вечносущим. Господь приказал, и он пошел, не спрашивая зачем, почему? А Иаков? Он ведь спорил. Мы, евреи, вечно препираемся с Господом, даже если сомневаемся в Его существовании. У нас крепкая шея и крепкая спина, но и у Него там, наверху, дер Ойберштер, Рибойно шель Олам, тяжелая рука. Не раз нам доставалось розгами за наши грехи. Кожа у нас крепко выдублена, в самый раз, чтобы писать на ней слова нашей священной Торы.
Шар созревшего солнца начал опускаться за кроны самых высоких сосен. Похолодало. Предвечерняя влажность быстро окутывала лес.
— Готовы? — Пан Якуб вдруг оживился и сделал знак, что пора.
Он еще ничего, многих проводит в путь. И, подобно своему тезке, долго будет дожидаться своего часа.
Пан Якуб первым бодро зашагал по
