Уклады - Илья Мамаев-Найлз

Птицы раскричались из своих домов на деревьях. Настя косолапила под молодым солнцем, обходя выжившие ледяные прожилки. Настя щурила желтые глаза. Уже не погода Тридесятого царства. Даже не представишь, что будет последний день зверёв. А может, наоборот, он и наступает: времена года перепутаны, война с морскими не заканчивается, горячая вода в кране сегодня опять не ходила, холодная чуть плакала.

Медведица по привычке аккуратно стругала ложки и плошки, украшала их узорами из засечек, но боялась думать про Человедицу из Медведицы, ее просьбу или чего-это-было-указ, боялась отвлекаться, нарубить не того. Звенели Настины монисты. В сон клонило особенно яро. По цеху ходила злая растрепанная Недосыпа и пела колыбельную. Некоторые звери слышали Недосыпу краем уха, видели краем глаза. Недосыпа пела:

Два десятка лап

Из полов растут

Обычные, лохматые,

Зверёв, а никаких-то там людёв.

Два десятка лап

К медведице тянутся,

К медведю тянутся.

Два десятка лап,

Как рыбы длинные,

За медведицу хватаются,

За медведя хватаются,

Тянут вниз,

Тянут вниз.

Баю-бай, баю-бай,

Медвежонок засыпай,

Не борись с природой,

Ложись ко мне в берлогу…

На обеде Мила спросила, чего с Настей такого. Та ела из своей же плошки своей же ложкой жучий суп и ответила, что совсем запутанная, выглядится и даже чувствуется все как весна, а спать охота до дурноты. Мила заказала кофию, подруге двойную порцию. Вся столовая была притоплена тоской неспячковых медведей и медведиц завода из-за ложной весны. Все пили кофий. Недосыпа бродила и по столовой. Ее чувствовали даже звери, не нуждающиеся в спячке. Они вели себя тихонько и кофе не заказывали, оставляли созаводским. Одна зайчиха-счетоводка попыталась, на нее тихонько зашипели. Даже Начальник-медведь Настиного цеха был рассеянно тревожен и не отправил высечь зайца-стажера, когда тот зазря пополам разломал полено. Медведица после смены спросила у Милы, сколько у той родственников. Зайчиха посчитала: мама, папа, трое старших, трое средних, четверо младших, дядя Игнат, тетя Серафима, дядя Леонид… Оказалось двадцать два из ближних, Настя обрадовалась, думала, что больше.

Дома с такой же тоскующей по сну Матерью Настя лепила большие грибные пироги. Сушеные с лета грибы размачивались, тушились с луком. Мать была обычной, говорила: слишком толсто раскатала, слишком тонко раскладала, слишком крупно постругала, муки пересыпала, куда ты вообще смотришь? Настя привыкла, она у матери давно не удалась. Она и правда отвлекалась от пирогов – думала-думала-думала-думала-думала и не придумала, как всех спасти. Тогда Настя решила посчитать, кого может спасти. Закрывая грибно-луковую начинку крышей из теста, медведица делала когтями засечки.

Мама, брат, его жена Ульяна,

Их сынок годоваленький,

Ульянкины родители богачи-снобы,

Но возьму их тоже,

Тетя Маша, дядя Андрей, две кузины,

Один двоюродный брат,

Тысячу лет как не общаемся,

Но и его надо брать.

Дядя Свят, тетя Ангелина,

Не родня, но хорошие друзья,

Их одинаковые дочки – Аля и Нина,

Лис дядя Савва в дырявых валенках,

Лисиха тетя Оля,

Их вредная кровинушка Арина,

Мила, ее двадцать два родных зайца:

Раз-два-три-четыре…

Это еще не все. Каждый со своими звериным нравом и каждодневностью. Как их спасти? Даже вместе не собрать. Она увидела, как засечка на пироге пульсирует, расходится надвое, оттуда вылезает заяц-с-медвежонкин-палец из теста, потом еще один из другой засечки, еще один из третьей. Зайцы повалили из всех засечек, второй выводок, третий. Мучные косые лазали по столу, дрыгали ушами и хвостами. Настя очнулась от легкого удара по носу. Подняла бошку. Хорошо, что припирожилась в самый центр каравая и вмятину легко загладить. И большая удача, что заснула не на работе. Мать ходила в погреб и, хорошо, не заметила. Настя засыпала на ходу до этого пару раз за свое существование. Такой проигрыш телу считался плохим знаком для неспячковых медведей. Означало, что они не способны на работу и вовсе на жизнь. Настя разозлилась, себя даже не может сберечь от Недосыпы. В овраге ейные, значит, были проделки.

Мама сказала, что Настя весь пирог исполосовала, сделала некрасивым. Зато он вместе с двумя кривоватыми, неудавшимися пирожатами отправился к медведице домой, а не на подарки родственникам или в подвал до праздников.

Медведица решила зажить как прежде. Она ходила на завод. Топорила ложки и плошки. Поглядывала на медведя Гену. Дома любовалась своими фарфоровыми человедицами и человедцами. Навещала маму в ее берлоге. Настя с Милой гуляли на каруселях, смотрели театр на площади, ходили в кинематограф. Медведица отгоняла от себя Недосыпу монистами и кофием. Три раза даже прокосолапила через овраг и никого не встретила. Все высекалось как обычно. Прошло две недели. И вдруг потрескалось.

Сначала медведица Фекла на производстве угодила себе щепой в глаз. Лекарь бобер Аркадий дерево достал, прописал капли, пообещал, что глаз снова станет зрячим летом. С кем не бывает, Настя решила. Через два дня из-за наглеющей зимней весны проснулся Сашенька, медвежонок Настиного Братца. Ползал, плакал, но не разбудил родителей. Настин Братец счастливо женился на медведице Ульяне из спячкового сословия и сам стал спать зимой. Семья Ульяны наняла не нуждающихся в спячке бобрих и зайчих. Они и услыхали, что Сашенька вернулся в явь. Приехала Настина мать, неспячковая, в отличие от свекров. Зверихи забрали Сашеньку на слуговую часть дома, кормили его кашей, поили отварами, укачивали обратно в сон. На третий день убаюкали, закутали, положили рядом с родителями. Мать Насти поглядела на храпящего сквозь зиму сына, чтобы погордиться, но вместо этого почуяла кислую-прекислую зависть, смешанную с сонливостью. Это все Недосыпа, подумала старшая медведица и укосолапила из богатого чужого дома. Настя не волновалась, она знала, что по городу проснулось несколько медвежат, двое слишком взрослых, их не удалось убаюкать обратно.

Дальше вот что высеклось. В окончании этой же недели Настя на заводе рубила. Тут Мила вдруг вцепилась ей в лапу неожиданно жесткими пальцами и глазами покатала вокруг. Медведица поглядела и решила, что во сне, потому то, что она увидела, было чудны́м, проклятым и неправильным. За своими столами спали и захрапывали посредине рабоче-топорного дня трехлапая Марина, Слава, Фекла с повязанным через правый глаз платком, красивый Гена, еще несколько медведей, даже обливальщик-лис Паша. А еще Начальник храпел, свалился на свою конторку. Мила и незаснувшие вскочили и принялись тихо будить зверёв. Настя тоже поднялась, как во сне, подошла к краснорубашному Гене, уснувшему на полу головой в корыте и с топором в обнимку. Медведица ласково погладила его плечо лапой, потом тихонько потрясла. Гена открыл залитые страхом глаза. Начальник пробудился сам минуты через четыре, когда все работали и делали вид, что не замечали.

На обеде трехлапая Марина плакала, твердила про Недосыпу, а Настя знала, что это скачет Последний день зверёв. После смены она прикосолапила домой так быстро, что день еще жил и лез через маленькое окно. Срезала через овраг, но даже не подумала про Человедицу из Медведицы. В берлоге не сняла городские сапоги, не стащила фуфайку, подошла к столу с фарфоровыми людями под стеклянным колпаком, подвинула осторожно стул к ней, села. Настю всегда успокаивало, отвлекало смотрение на них.

Человедица стоит на плечах,

вытянула ноги вверх, сама в майке

и обтягивающих штанах.

Берёзит.

Человедица на велосипеде.

Велосипедица.

Катится по траве.

Колеса сделаны тонко,

но все же не фарфоровыми кругами,

а полуовалом.

Человедец в желтом комбинезоне,

куртке, в капюшоне,

в сапогах, с коробом-кубом

за плечами…

Лосиха Вера с проходной,

трехлапая Марина,

Один ее сын,

Второй сожран войной,

Лис Паша

Пусть и поливает

Медведей холодной водой.

Пьющий молчун-шатун Слава,

Лисенок Сева на новенького,

Фекла медведица теперь-одноглазая,

Красивый Гена,

Сережа медведь, как я, обвислый…

Аист Евгений,

Совица Таисия,

Бобер Аркадий,

Еще раз-два-три-

Четыре-пять-шесть-

Семь-восемь-девять

Цеховых зверёв,

Среди них Начальник.

Василий, тетерев-антикварщик,

Архип, дрыщ и книголавщик,

Варвара, бобриха-мороженщина…

Архип, дрыщ и книголавщик!

На следующий день после смены Настя прикосолапила в скрюченный между шерстяно-дерматологической больницей и бывшей счетоводной гимназией переулок. Совсем рядом с центральной площадью, но будто в другом городе. Учебу из гимназии