Уклады - Илья Мамаев-Найлз

всю перенесли в новое здание, звери не вмещались. Верхние этажи длинного дома сейчас были закрыты досками, не только по окнам, но и по кирпичному фасаду. Только первый и второй кирпичили: на втором вроде кто-то жил или устроились конторы, а на первом находилась кофийня, чесальня, магазин-ателье рубах и сарафанов, в дальний бок дома, на угол и в подвал закатилась книжная лавка. Медведица ходила сюда раньше часто, читать книги про людёв. Их здесь продавалось много, они не были записаны в противозаконные, но и не одобрялись. Здесь библиотеки не было, но рыжий владелец лавки Архип разрешал Насте читать в развернутом в стену кресле за самой далекой полкой. На людёвы книги или книги про людёв у Медведицы бы не хватило денег. Эта сшитая бумага, покрытая буквами, стоила серьезнее фарфоровых людёв и многих других людёвских артефактов. Некнижное человедское Архип тоже выставлял, но редко. Он книги любил, хотя их реже брали.

Архип вроде как приходился зверёвскому миру медведем, но не походил не него. Выглядел как пес: медвеже-высокий, но сильно худой, но без вислой шкуры, то есть будто с рождения такой, некрасиво-прямолапый, полностью и в любое время года рыжий. Ни нагрудника, ни подшерстка, ни пятнышка. А еще он носил очки. За глаза его звали Собакой. Иногда скандальные покупатели ругались так на Архипа. Ему было начхать.

Настя думала, что Архип ей дает почитать без покупки редкие, дорогие, сложные, мелкобуквые книги про людёв из-за уважения к ейной невероятной страсти к людёвской культуре, что его восхищает то, как легко она перелезла через мощное бревно между училищными и гимназитскими зверями, бедными и богатыми, бесспячковыми и спячковыми. Чуялось, что это правда, но была добавка. Однажды Медведица копалась на людёвской полке в новом завозе, а Архип подошел и пригласил ее на кофий. Он всегда с ней говорил мало и только про книги, а тут целый кофий. Настя опустила уши. Ей не нравился Собака. Псов, хоть те тоже звери, остальные чего-то не любили. Собаки обитали отдельно в других, собачьих городах. Может, из-за родственности к волкам, те тоже жили своими стаями. Поговаривали, что Архип полусобака-полумедведь, такие пересплетения строго запрещены. Ну или он медведь совсем иноземной породы. Или больной. Настя считала, что просто некрасивый. Еще и в костюмчике буром с белой рубашкой. Она не знала, чего ответить на кофий, гулять с Архипом не желала. Боялась, что он не разрешит ей больше читать. Но пробубукала, что не ходит на встречи. Архип вроде понял и отошел.

Тут Насте было от себя неприятно. Она выставляла из себя оригинальную, но ей иногда снился, как и всем заводским зверихам, Гена – большой, толсто-красивый. Всегда в алой или зеленой рубахе, на широкой шее с ожерельем из колокольчиков за работой. Они не помогли ему давеча, но прежде он всегда ходил бодрый. Гена топорил грубо, делал угрюмые корыта и ванны, но зычно пел и забавил цех на обедах и даже на смене. Гена был страшно смелый, его пороли два раза за распространяемое веселье, а он не переставал. Гена много и часто мигал и медведицам, и зайчихам, и лисицам, и лосихам, и бобрихам, и совихам. Мигал и улыбался, а зверихи хихикали. Гена приглашал некоторых заводских медведиц гулять, Настю никогда. Она не умела хихикать. И плакала у себя на печи.

Медведицы сердце,

Как рана в перце,

Милый зверь не

Зовет гуляться,

Шерстяно обниматься.

Давеча она погладила Генину лапу своей и ничего не почуяла – может, позабыла от большого страха перед Последним днем зверёв, что она по этому медведю сохнет. А может, и не сохнет вовсе.

В лавку к Архипу после истории с кофием Настя долго не спускалась. Потом все же не выдержала, соскучилась по людёвскому чтенью. Прикосолапила, Собака ухом не повел. Только поздоровался. Как прежде, вежливо, сухо, без сердца. Медведица обрадовалась. Она часто просила Архипа найти ей специальные книги. Как людёвы одевались, в каких домах размещались. Сейчас, когда день еще жил, пришла в подвал и попросила что-то людёвское про спасенье. Раз ей явилась Человедица из Медведицы, то у людёв надо спрашивать. Архип поискал на полках, поискал в кладовых, посидел за столом, позакладывал бумажек и притащил ей тонкие и толстые книжечки.

В тонких пестрили редкий текст и большие картинки. Постепенные. Один человедец лежит на фоне речки, вода течет с него, второй к нему подходит. Садится рядом и жмет ему на грудь лапами, и стрелочки вверх-вниз. Дальше первый же человедец сидит и за ногу держится. Второй опять к нему подходит с палкой. Прикладывает к выпрямленной больной ноге палку. Обматывает их тряпкой белой. И круговые стрелочки. Снова начальный человедец идет по лесу… У них, что ли, человедиц не было? Человедца кусает небольшая змея (у зверёв гадов уважали, но они жили в своей части города, в этой показывались редко, так как передвигались ползаньем и другие звери, особенно медведи могли наступить на них), второй человедец снова подходит…

Следующая книга толстовала. Настя открыла на закладке, подготовленной Архипом, там рассказывали про человедца, который решил спасти всех зверёв (но только по две штуки от каждого народа) и немного людёв. И построил огромный деревянный корабль с крышкой. Потом пошел бесконечный дождь, все на земле потонули, кроме тех, кто забрался в ковчег. Картинки напечатали тоже. Настя посчитала в голове, сколько надо на такой ковчег дерева и времени. Выходило дорого и долго.

Настя листала книги и отдельные листы дальше. Пыталась высечь смысл. Отдельные твердые листы, снова с постепенными картинками, где второй человедец снова спасал первого. Первый все время калечился. Какой-то дурак. Много увидела книг для людёвских лекарей: наверное, человедцы и человедицы постоянно болели и поэтому в итоге умерли. Настя не лекарка, не знахарка. Так ей не спасти. Звери-покупатели и звери-зеваки уже поднялись из подвала. И день, видимо, давно умер. Медведица зевала. Не заснуть бы тут. Она глядела на красивые дуги кирпичного подвала. Архип тут и живет. За второй дугой комнатка за дверью. Букинист будто не замечал Медведицы, сидел за своим столом, занудновато и беззвучно листал бумажки. Настя подумала, что если бы захотела, то могла бы тут жить, в кирпичной берлоге, не в полуземляной-полудеревянной. Читала бы книги каждый день, может, даже на завод бы не ходила. Подумаешь, Собака. Сидели бы вот так тихонько.

Нет уж.

Самая красивая крупная книжка была с цветными листами. На них пропечатаны фотографии с деревянными фигурками разной методы. Потоньше работа, потолще. Два деревянных медведя, один из них похож на Гену, сидят напротив друг друга и рубят. Топорная тоже была. Часто раскрашенная. Человедцы, человедицы. Этот с самоваром, эта с птицей. Эту книжку Настя знала хорошо, листала не раз, в первый раз, когда увидала, чуть не задохнулась, получалось, людёвы зверям были родня из-за одинакого труда. Настя тогда плакала от счастья, сейчас глядела спокойно. Все равно необычайно – думала она. Архип заложил тонкими бумажками три страницы, на которых фотографии с разных сторон двух деревянных людёв, крупных как памятники. Не ясно, человедцы они или человедицы. На бошках длинная вьющаяся шерсть. За плечами крылья. Из этих картинок Настя еще давно узнала, что некоторые людёвы, которых называли анхелами, летали. В вытянутых руках у крылатых – инструменты, прям как у них в цеху.

Медведица впервые разглядела меленький текст и нагнулась к нему. Худая рыжая лапа протянула ей выпуклое стекло на ножке. Архип, значится, за Медведицей наблюдает. Настя поблагодарила. Внутри абзаца жила история. Медведица прочла ее и поняла, что наконец-то найдено. Она вскочила и побежала из подвала, забыв поблагодарить Собаку.

Жил-был человедец,

На всю деревню умелец,

Однажды через сон

Узнал он

Про последний день людёв.

Решил каждой человедице

И каждому человедцу

В деревне

Стопорить по

Оберегу

Из деревьев.

Чтобы всех спасти.

Обереги получилися

Чудесными

Крылатыми людёвами

В полный рост,

Спокойно сидящие,

Перед собой

Смотрящие,

Краской малеванные.

Всего триста двадцать четыре,

По количеству человедиц,

Человедцев и человежонков.

И натопорил.

Чем Медведица Настя слабее?

Только двое анхелов спаслось,

Попало в книгу.

Наверное, и поэтому людёвы

Не выжили.

Настя неслась через начало дня до завода. Она полночи на печи думала, как все стопорить.