режима, а это Черпак, бродящий по району на подписке. Где-то в стенах следственного изолятора еще дремлет цыган Юкин, царапая на стене зачетное «чмо», обращенное в мой адрес, по крупицам нарабатывая авторитет среди бывалых зонщиков. Так щемит, так дрожит в коликах, будто все районное жулье выбралось на свободу и вцепилось в грудь, прогрызло шерстяную куртку и форменную рубашку, сквозь шевроны и нагрудный знак, к самому доброму, может быть, полицейскому сердцу.
Что-то ударило, толкнуло. «Газель» зашла на поворот, облака загустели до той невозможной силы, что растворились вовсе. Сердце не выдержало, и все пропало. В беспамятстве ударился о спинку сиденья.
Бубним о чем-то своем и далеком. А я думаю, вспомнит ли кто обо мне через несколько лет. Кто-то скажет, был такой оперативник, нормальный мужик. Другой, может, вспомнит, как вышел на «олимпийскую» группировку. А остальные – что? Ну, был и был. Майор, вроде. С залысиной, подтянутый, кропал свои делишки.
Забудется. Пройдется. Вот и об отце забудут.
Я все кручу и накручиваю, и хочется верить, что, может, перед смертью, незадолго хотя бы, отец думал обо мне. Не важно, что думал. Пусть даже проклинал, утопая в старых обидах, бился в молчаливой ненависти из-за брошенных когда-то «ты мне больше не отец». Главное, чтобы думал. В тот самый момент, когда накрыло и придавило тугой удушающей пеленой, пусть бы он подумал обо мне.
Я бы смог тогда простить.
Папа, прости меня. Я же помню, как мы ездили на рыбалку, как червяков копали. Я червей боялся, потому бросал в озеро хлеб. А еще помню, как потерялись в лесу, и ты говорил, что знаешь дорогу. Дорогу ты не знал, но все равно шли. Сквозь лес и посадки, через тропы, утоптанные зверьем, овраги, забитые сухими ветками. Смеркалось, но вышли, и я тебе верил.
Папа, я верю тебе. Пожалуйста, будь счастлив.
Замочил дождь. Зашумела прилегающая к дороге стена леса. Заухал кто-то, замычал, и стало темно, будто наступила ночь. Фонари молчат. Сутулые отражатели, согнутые обесточенным параличом, провожают следственную группу и думают сквозь сон: что вы тут забыли, ребята.
Говорим о ненужном – о предстоящей работе. Могли бы и молчать. Но каждый все равно знает, что сейчас придется работать. Следователь помнит о протоколе осмотра, о каждой детали участка происшествия, вещдоках, неотложных мероприятиях. Эксперт считает, сколько следов рук нужно изъять, чтобы не сбить показатели отдела: кто-то решил, что количество важнее качества. Скорее всего, удастся найти потожир и провести «биологию»: раскрываемость по биологии тянет на две «палки», а если стрельнет все и сразу, то, может, получит он должность старшего к следующей весне.
Набираю номер матери. Не отвечает. Я пишу: «Мама, как дела?» И снова молчит. Не случилось ли чего. Вдруг расстроилась так, что сама не выдержала. А ведь расстроилась, потому что любила и простила давно. Не смогла лишь оформить это прощение в реальную прежнюю семью. Мама, ответь. Не хватало еще с тобой расстаться – сейчас, когда нужна Грише, мне нужна.
Звоню и звоню. Тишина.
Эксперт гонит шутки. Следак ржет, угоревший весельем. Бесстыдно гогочет водитель, и кажется, все пространство, от крайней точки неба, уловимой глазом, до черной трещины, прожженной в земле, наполнено смехом. А я вырван из этого праздника и плакать готов, потому что умею плакать.
Наконец отвечает.
– Мама, – кричу, – мама, – и крик мой убивает всеобщую радость.
– Да-да, – шепчет, – да.
Я не знаю, что сказать. Мне нужно было только услышать живое «да».
– Мама, все нормально?
– Все нормально, еду.
И плачет. И я готов.
Слова размываются, дрожат. «Ее-е-ду», «д-дд-даа…» По стеклам сползает дождь, струйки тянутся и рвутся.
Нас разделяет грязевая трясина, неезженая борозда с едва заметным протектором по краю, череда сопутствующих ямок с дохнущим чертополохом в глубине и, может, целая непроходимая вечность с ухабистыми кочками.
От голоса матери всегда становится легче. Все хорошо.
Женщина схватилась за край стола, узнав, что это седьмой случай за последние две недели. Она успокоилась, когда я наврал, что все дети найдены.
– И вашего найдем. Не переживайте.
Предложила чай. Мы отказались, хотя так запахло имбирем, что зря, наверное, сказали «спасибо, не стоит».
– Ваши уже приезжали. Быстро уехали.
– Ну и хорошо. Это важняки. Мы без них разберемся.
Эксперт работал с камерой и просил, чтобы все вышли из комнаты.
– Я попылю тут, потом уберете.
– Конечно-конечно, – ответила женщина, глядя на густой дактопорошок, заполняющий все пространство.
– Ты что тут пытаешься найти? – влез следак. – Изымай зубную щетку, назначим биологию. Была же у ребенка зубная щетка?
– Была? – ответила мать. – Почему была? Есть. Зубная щетка.
Растерянная, понеслась она в ванную. Досадно я махнул рукой.
– Ну, что ты какой резкий. Надо же постепенно, не руби.
– Времени нет.
На месте происшествия главный – следователь. Ходит важный, дает указания. Молодой совсем парниша. И только раскрыл рот, заметив, что стою без дела, как я поднял ладонь. Не учи, товарищ. Разберусь без тебя.
Мы ушли в спальню, чтобы никто не мешал.
Женщина достала фотографию ребенка. Совсем как мой Гриша. Глазастый, улыбчивый. В костюме пирата.
– Это в детском саду на празднике.
– Сколько ему?
– Восемь, – ответила женщина, – это имеет значение, да? Вы его найдете?
Не ответив, я стал заполнять протокол. Паста заедала, буквы не прописывались.
– Найдете?
– Я постараюсь. Вы, главное, успокойтесь.
– Как же мне успокоиться. Вы разве не понимаете?
– Я понимаю, – ответил и представил, что, наверное, с ума бы сошел, если бы с Гришей хоть что-то случилось.
– Вы женаты?.. Простите… я просто хотела…
– Да, – говорю, – я женат. У меня тоже есть сын. Я все понимаю, честное слово.
– Это хорошо, что вы тоже родитель. Я вам доверяю.
Из кухни доносился бесконечный спор эксперта и следователя. Не выдержав, я вышел и попросил заткнуться:
– Чего устроили? Как дети!
Эксперт сказал, что тут нечего делать. Никаких следов. Пустая трата времени. Следователь, схватив папку, вышел в подъезд и слова не сказал.
– Дайте мне полчаса. Скоро поедем.
Женщина, скорее всего, услышала разговор и спросила:
– Дохлый номер, да? Все это зря?
– Не обращайте внимания. Это наши учетные показатели. Они ничего общего не имеют с реальной жизнью. Так, значит, восемь лет. Как, говорите, его зовут?
Она покорно отвечала на вопросы, перекладывала фотографии и все рассказывала, какой замечательный у нее сын. Иногда резко поворачивала голову, будто слышала знакомый топот и, понятно вздыхая, снова возвращалась в прежний растерянный мир.
– Может, кто-то его забрал? Родственники, знакомые? А где отец?
– У нас нет папы, – ответила женщина.
Кивнув, я нервно зачиркал
