городка, впрочем, никого, кроме немногочисленных туристов и пенсионеров, уже не привлекавшей. Но самодеятельные оркестранты каждый вечер ровно в шесть часов являлись в парк и шли на свои места, брали в руки кто трубу, кто барабанные палочки, кто кларнет – и играли. У этих людей была в жизни своя неукоснительно святая программа, и пусть никто, кроме двух-трех пенсионеров и случайных зевак, не являлся по вечерам в парк, они ей следовали и ей не изменяли.
Сергей Александрович прислушивался к сиплым звукам оркестра, смотрел вдаль на темнеющую воду реки, и у него крепло убеждение, что он проживает какую-то не свою, чужую жизнь, в которую его занесло по случайной и роковой ошибке памяти.
Но как оркестрант, перепутавший оркестр и повадившийся ходить в чужой парк, где другие зеваки и случайные пенсионеры сидели на скамейках перед эстрадой, он жил и жил этой чужой жизнью, обзаводился мебелью, знакомыми, книгами…
И вот однажды, подчиняясь непреодоленному и, в сущности, непреодолимому желанию, он, воспользовавшись летними каникулами, вернулся в свой город и сразу же кинулся не к матери и брату, не к другу, не к зданию университета, который некогда окончил, – он бросился на ту «правильную» улицу, где когда-то жил, а может быть, и до сих пор живет редактор Васильев.
Верный адрес Васильева он вспомнил далеко не сразу. Он уже около года проживал тогда на новом месте и только что узнал, сидя в приемном покое старенькой больницы, что жена благополучно родила мальчика. И почему-то в тот самый миг в его сознании вспыхнуло, словно огненными буквами запечатленное где-то в глубине, название улицы редактора Васильева – точно потрясение от сообщения нянечки открыло в его памяти какие-то новые шлюзы.
И сейчас он шел по этой ничем не примечательной пыльной улице, лето было сухое и жаркое. Казалось, еще немного и всё – люди, деревья, животные – сгорит под немилосердными, равнодушными лучами. С той поры, как он безуспешно искал Васильева, прошло уже около десяти лет. Его светлые вьющиеся волосы поседели и поредели на макушке, и ученики в новой школе называли его уже не Хронометром, а Хрычом, а девчонки-старшеклассницы даже не смотрели в его сторону. Но ему казалось, что время и не двигалось между этими двумя точками – тогдашней и теперешней, новой попыткой, исправляющей былую оплошность судьбы. Он подходил к делу как истинный математик, причем не жалкий школьный учитель, давно забывший азы своей науки, а ученый-тополог (недаром в университете он посещал спецкурс по топологии), рассматривающий тела и явления вне временны́х координат, в их чистой и незамутненной сущности. Когда-то об этой сущности вещей – эйдосе, идее, числе – размышлял Платон, а до него пифагорейцы, но Сергей Александрович в эти философские дебри не забирался – он просто считал, что вернулся к исходному моменту, с которого когда-то и началась его «неправильная» жизнь.
– Вы ко мне? – седой взлохмаченный старичок покосился на него птичьим глазом.
– Да, я, собственно… – Сергей Александрович помялся у дверей и вдруг решительно вытащил из портфеля истрепавшуюся за годы лежания в столе рукопись. – Вы ведь Васильев? Я когда-то не смог вам отдать. Друг меня просил.
– Проходите. – Старичок церемонно пропустил гостя в прихожую, включил свет и недоверчиво повертел в руках пожелтевшую истрепанную рукопись.
– Лена! – вдруг закричал он неожиданно зычным, дребезжащим тенором, размахивая рукописью перед глазами Сергея Александровича.
Из комнаты тотчас выскочила высокая полноватая женщина с яркими карими глазами и красивым мягким ртом, сложенным в недовольную гримасу. Она была одета в какой-то странный бесцветный и бесформенный балахон, очевидно спасающий ее от жары. Сергей Александрович невольно отметил про себя, что он ей к лицу.
– Ты что, папа?
Тут она увидела Сергея Александровича и хмуро, без улыбки, поздоровалась.
И в тот миг, когда она на него взглянула и он поймал ее хмурый, недовольный взгляд, его пронзила догадка, что эта женщина, вся какая-то издерганная и чем-то ужасно разобиженная, и есть та самая… которая…
– Ты посмотри, что он принес, – сотрясался от беззвучного старческого хохота Васильев. – Шуркину старую статью. Она потом у нас все равно не пошла. Ты помнишь, что это за статья такая?
Женщина нервно, почти не глядя, листала рукопись и явно ничего не могла припомнить.
Васильев ухмыльнулся:
– Ох уж эти дамы! А я вот помню! Шурка, между прочим, тогда тебя впервые увидел. Когда эту статью заносил.
– А-а-а… – рассеянно протянула женщина, думая о чем-то своем, и этими своими невидящими глазами взглянула на гостя.
Тот закашлялся:
– Простите, но разве Шура… Александр Борисыч не улетел тогда в Иркутск?
– Иркутск? Какой Иркутск? – удивился Васильев. – Хотя что-то такое было, кажется. Да-да, было! Он не смог улететь: рейс отменили, и он позвонил мне вечером, спросил, занесли ли мне статью… Видимо, вы должны были… Он сам мне и занес второй экземпляр. Я его еще поругал, почему второй. Тут-то мы его и окрутили, да, Елена?
Елена недовольно фыркнула и хотела что-то сказать, но тут стены затряслись, раздались пронзительные гортанные крики и показалось, что рушится потолок. Она сразу же убежала куда-то вглубь квартиры.
– Внук, – пояснил Васильев и шепнул, подмигнув: – Хулигана растим, прямо Соловья-разбойника. Так вы, голубчик, подождите Шуру. Он скоро придет. Чаек попьем…
– Простите, не могу. Мне пора, – пробормотал Сергей Александрович. – Я проездом, – и понуро вышел из подъезда на улицу.
У него было такое чувство, точно он видел только что фрагмент своей настоящей жизни, своего тестя, жену, слышал гортанные крики собственного любимого сына и только он сам из этой жизни почему-то был исключен. Его сознание было не в состоянии разрешить эту задачу, лишь где-то там, в глубинах топологии, в мире сущностей, возможно, таился ответ, но от этого легче не становилось.
И еще долго, гуляя вечерами по пустынной набережной и прислушиваясь к сиплым, замирающим звукам духового оркестра, он с болью и радостью вспоминал хмурый взгляд женщины сквозь полуопущенные ресницы. И ему хотелось верить, что и ей на миг показалось, будто она проживает какую-то не совсем свою жизнь и тот, кто должен был прийти, кого она ждала, – не пришел, случайно ошибся дверью.
Клеопатра
Валю всегда удивляла способность героев Достоевского, взять хотя бы Раскольникова, жить по придуманной идее. Сама она жила как птица небесная, не ставя перед собой никаких интеллектуальных задач. Но с некоторых пор она была одержима головной идеей, ее буквально преследовала одна мысль, нужно было только успеть ее осуществить.
Да, нужно было спешить: через несколько месяцев они с Владом
