текучкой педагогов-словесников, хотя едва ли еще кто-нибудь сделал из нее столь радикальные выводы.
«Он», – вдруг подумала Валя.
В этот момент она бегала по универмагу в поисках сувениров.
«Ну почему? Почему?» – пискнул какой-то совершенно ошалевший, испуганный голос. «Потому», – был ему спокойный ответ.
И все прояснилось, и оказалось, что Валя только этого и ждала всю жизнь.
И ведь если бы она сидела немного поближе, он бы ее заметил, не мог не заметить. Но кто же знал, что это будет он, а не заунывный методист? Вот она и забралась на последний ряд. А вдруг он ее все равно заметил? Ей всегда говорили, что у нее выразительная внешность, на улице принимали за киноактрису, спрашивали, не она ли снималась в том фильме, где еще были замок, море, пустыня, верблюды, пирамиды. Почему-то всегда такой трафаретно-романтический, с восточным уклоном, набор подробностей. Он просто не мог ее не заметить! Нужно было только напомнить ему о себе. Дальнейшее скрывалось для Вали в таком же липком тумане, как и Австралия. Но здесь была жизнь, и не просто жизнь, а возможный ее взлет, напор, квинтэссенция, самореализация, а там – тусклое и как бы потустороннее существование.
Нельзя было терять этого шанса, и она позвонила на курсы, чтобы узнать телефон лектора. Этот звонок был психологически самым трудным. Дальше пошло полегче, хотя ничего не получалось. Ей дали почему-то сразу четыре телефона лектора, которого звали Валентином Иосифовичем Ландау. И по всем этим четырем телефонам ей не удавалось дозвониться до этой необычной личности.
Сначала раздраженный и резкий женский голос сказал, что таких у них не имеется и чтобы больше не звонили. По второму телефону кто-то буркнул что-то нечленораздельное и повесил трубку. Когда Валя набрала третий номер, в трубке что-то щелкнуло и записанный на пленку чужой голос предложил продиктовать свой номер телефона или же передать что-нибудь для отсутствующего хозяина. Ни того ни другого Валя сделать не решилась и в испуге повесила трубку. По четвертому были постоянные долгие гудки.
И вот Валя сосредоточила усилия на четвертом номере: без конца утром и вечером звонила, так что даже невнимательный Влад увидел и спросил, кому это она названивает. Она раздраженно повесила трубку и оставила вопрос Влада без ответа. Впрочем, он был так озабочен предстоящим отъездом, что не заметил ни ее раздражения, ни оставленного без ответа вопроса. Хотя, возможно, это был тактический ход – зачем заводиться по пустякам?
Сроки близились. Было уже готово свадебное платье, почти не вызвавшее у Вали интереса, куплены кольца и билеты на самолет, что оказалось самым трудным. Валентин Иосифович Ландау не отзывался. А у Вали мозг, да что там мозг, все существо давно и прочно забуксовало, и ничего иного в жизни, кроме Клеопатриной встречи с исчезнувшим Ландау, Валя не находила. Поэтому ударилась в тоску, на уроках сидела перед учениками с каменным лицом, чтобы не разреветься, а придя домой, рыдала уже не переставая с вечера до утра, как в детстве. Родители считали, что она так сильно переживает расставание с ними и с Россией, и относились к ее слезам с уважением, но и тайным злорадством – всем бы им так, перебежчикам! Владу было не до нее: самыми горячими днями были предотъездные. А вдруг всё отменят? А вдруг переменится руководство? А если одумается Австралия? За несколько дней до свадьбы и отъезда (одно следовало за другим) Валя позвонила по третьему телефону. Вновь раздался щелчок, и записанный на пленку чужой металлический голос (или это все же был неузнаваемый голос самого Ландау?) проговорил: «Ландау выбыл. Прощайте все!» Она несколько раз снова и снова набирала номер и слушала автомат. И наконец поняла, что его нет. Где его нет? В квартире? В Москве? В России? Или вообще? А что же остается у нее? Что же делать ей?
Ночью в аэропортной лихорадочной и словно обезумевшей карнавальной толпе ей показалось, что она видит Валентина Иосифовича Ландау, невысокого и рыжего, со сверкающим взглядом, в светлом летнем костюме. Он не шел, а бежал, и она погналась за ним по залу аэропорта, но ухватила за рукав какого-то совсем чужого рыжеволосого мужчину, который сказал ей по-английски sorry и вежливо улыбнулся. Потом, пробежав несколько шагов, он обернулся и спросил что-то, где было movies, Egyptians, deserts. Она с трудом поняла, что он принял ее за актрису из какого-то экзотического фильма, и покачала головой. Нет, никогда не играла… А тот пропал, он пропал в пространстве и во времени, исчез, растворился.
И, сидя в кресле самолета, безутешная Валя вдруг подумала, что все это для любви безразлично. И если отыскался человек, впервые пробудившей в ней столь безумные мысли и желания, то все остальное уже неважно. И в новых – любых – краях, за любыми кордонами, в «прекрасном далёке» или в запредельном и жутком туманном мареве будет жить эта искра, способная у нее, боязливой, сдержанной, трезвой, разгореться неистовым пламенем Клеопатриного любовного пыла.
Шарик разгоняется и разгоняется, времени у всех становится все меньше, и ночь любви уже, вероятно, слишком большой срок для жизни, чрезмерная роскошь. Но, может быть, в этих или тех неистовых и неисчислимых пространствах им двоим все-таки уготована когда-нибудь любовная встреча, пусть даже и сжатая до мгновения, взгляда, вздоха. Словно у бабочки, летящей на огонь.
Как знать, как знать…
Божественные злокозненности
Не знаю, кто это придумывает, но в этом безумии, безусловно, есть система. Только очень трудно без этой самой «верхней» точки обзора уловить связи. Но иногда, если очень повезет и если внутренний слух не совсем притуплен, вдруг на миг приоткроется, как тонко, сложно, как грандиозно все было задумано. Послушайте, а если это опыты? Если Он просто ставит на нас свои божественные опыты, извлекая всё новые мысли, знания, ощущения и со снисходительной улыбкой взирая на то, как мы тут барахтаемся?
Короче, одна особа в полузнакомой компании после кино, когда кто-то из этой компании ее узнал, поднялась к хозяйке квартиры неподалеку от кинотеатра – выпить чаю. И пока та ставила на кухне чайник и развлекала гостей, эта нахальная особа совершенно случайно прочла на письменном столе в комнате хозяйки несколько строк из раскрытого письма – конверт с иностранной маркой и адресом на английском лежал рядом. А прочла она эти несколько строк потому, что с некоторых пор усиленно занималась английским и любой текст на этом языке воспринимала как учебный. Так вот, она с некоторым напряжением прочла и
