мужчины не любят выглядеть молодо.
– Зато, в отличие от меня, внутри ты совсем Другой.
– Разве?
– Научился любить взрослых женщин.
Когда-то между нами была всего одна нить: он был педофилом, я – девятилетней девочкой, и теперь мы потеряли оба этих конца. Вместо них появились новые возможности.
– Теперь бы никто и слова не сказал, даже если бы мы стали парой.
На лице Фуми отразилось неприкрытое отвращение.
– Не переживай так, я гипотетически. Лично я все равно не хочу.
На сей раз – облегчение. Его эмоции слишком легко читаются. Но мне почему-то стало смешно: как в детстве я была не в его вкусе, так и осталась.
– К тому же с кем с кем, а с тобой я бы точно спать не стала.
У него разве только челюсть не отвисла. Нечасто я видела правильного Фуми таким ошарашенным.
Да я и сама удивилась. Обычно я трижды взвешиваю всякое слово. И чаще всего оставляю мысли при себе, поэтому за мной закрепилась репутация молчуньи. Только при Фуми почему-то язык сразу становится без костей, что удивительно.
– Очень тебя прошу, в следующий раз думай, прежде чем говорить.
– Прости. Обычно я не такая.
Может, просто выдался слишком уж насыщенный день. Или обезболивание сработало. Голова опустела, и я чувствовала себя переломанной. Я сбросила сандалии и обняла ноги, поставив пятки на широкий диван.
– Даже манеры не исправились.
– Что значит «даже»? – усмехнулась я в ответ.
Фуми тоже разулся и подобрал одну ногу к груди. Положил подбородок на острую коленку и смотрел на меня. Все как тогда, в наши ленивые выходные.
– Можно я продолжу мысль?
По лицу Фуми было видно, что нельзя, но уж очень мне хотелось выговориться. Горящая от побоев щека опухла, но зато сейчас я была с Фуми, и во мне равными долями смешались злость и облегчение.
– Когда вы пара, приходится заниматься этим самым.
Мой собеседник нахмурился мрачнее тучи, но молча слушал.
– А мне… не нравится.
Я с трудом выдавливала слова, и они царапали горло, как кристаллики соли.
Когда меня касались руки любовника, и тело, и сердце каменели. Когда я пыталась понять почему, сердце так колотилось от воспоминаний о причине, что я предпочитала просто ни о чем не думать.
– Я в этом плане ущербная.
Внутри меня застыла ледяная глыба, которая не давала мне ни с кем сродниться по-настоящему. Во мне сломалось что-то такое, что не компенсируешь никакими усилиями. Отчасти я смирилась, но грусть оттого, что меня исключили из круга естественной человеческой деятельности, ныла в сердце вечной занозой. Сегодня я впервые озвучила свои переживания.
Фуми не отрывал от меня глаз.
– Прости. Не надо такое на людей вываливать.
– Ничего. Я понимаю.
Я, хоть и сама начала этот разговор, немного даже рассердилась:
– Правда понимаешь?
– Я тоже изгой.
Точно. Он ведь мучился тем, что отличается от других. Так сильно, что жизнь пошла под откос. Мы ненадолго умолкли.
– Поэтому ты пришла вся в крови?
– Да, отчасти. Хотя там все сложилось один к одному.
Моя история напоминала бисерное ожерелье: нельзя рассказать про единственную бусину и понять, как оно сплетено. И я не знала, откуда начать и где закончить.
– Это тот мужчина? – спросил Фуми почти с отвращением. – В первый раз он приходил тебя забрать. Во второй – искал, проверил всех гостей у стены и молча ушел. А потом я часто его видел, хоть он и пытался маскироваться. Недавно, например, приводил маленькую девочку и все тут щелкал на телефон. Не представляю зачем. Может, куда-то загрузил, – рассказал он так буднично, что я поняла: Фуми все знает. А еще – что он не собирается бороться за обретенную с такими мучениями мирную жизнь.
– Тебе… не страшно? – спросила я. Я была готова, что он обрушится на меня с обвинениями.
– Страшно. Но поделать ничего нельзя.
Фуми, крепче прижав к себе колено, поднял глаза. А ведь и правда. В мире столько нелепостей, с которыми ничего не поделаешь, что злись не злись, их все равно не убудет. Остается только избегать лишних мыслей и жить, стараясь ни к чему не привязываться.
Пока мы молча смотрели в потолок, в дверь постучали. Мы обернулись. Снаружи висела табличка, но стук повторился, и во мне мелькнул страх. А затем стук превратился в грохот. Я испуганно сжалась.
– Сараса! Выходи! Я знаю, ты там!
Значит, все-таки Рё. Он колотил дверь ногами.
– Какой бодрый, – скривился Фуми. Я поднялась:
– Пойду домой.
– Опять побьет.
Удары и вопли не прекращались.
– В этом здании только антикварная лавка и кофейня. По ночам – только я, поэтому пусть себе орет. Скоро остынет. Тебе налить еще кофе?
Не дожидаясь моего ответа, Фуми вернулся за стойку. Он совершенно прав: если я сейчас покажусь ему на глаза, прольется еще много крови. Я заерзала на диване и спрятала лицо в колени.
По залу разлился аромат кофе, и на этот раз Фуми принес целый кофейник и бокал со льдом. До трети он налил туда напиток, а остальной объем заполнил молоком и сиропом.
– По-моему, ты пересластил.
– Просто попробуй.
– Это уже не кофе, а подслащенная вода, – заметила я, принимая бокал. Пригубила. И правда: так сладко, аж язык немеет. Я скривилась и заставила себя сделать еще глоток. Сладкий разряд через язык прошил все тело, и постепенно нервы занемели. – Сладкий и холодный. Голова разболелась.
Пропитавшись тающим сиропом, израненное тело налилось тяжестью.
– Сараса, ты до сих пор ужинаешь мороженым? – невпопад спросил Фуми.
Я покачала головой.
– Почему?
– Я больше не ребенок.
Банально. Но повседневная жизнь вообще совокупность банальностей.
Незаметно ор снаружи утих. Потом что-то глухо стукнуло. И еще раз. Между редкими ударами в дверь он звал меня по имени. Лепетал какие-то отдельные нечленораздельные слова. Хотя я и так примерно представляла, что он говорит: «Такое больше никогда не повторится», «Я раскаиваюсь. Прости. Давай поговорим».
Тук. Тук. Как будто капли дождя отбивают ритм. Я плотно закрыла уши. Мольбы бьют совершенно по другим мозолям – не так, как кулаки. Нечестно давить на доброту и снисхождение, по самым нежным струнам человека. Я не виновата. Не забудь: не виновата.
– Сараса, – окликнул Фуми, и я медленно подняла голову. – Выпей.
Он не отрывал глаз от бокала, и я залпом поглотила весь приторный кофе. Даже голова закружилась от сладости. По телу растеклась почти нестерпимая слабость, которая силком вытравила из меня все напряжение, и я повалилась на диван.
– Поспи, – омыл меня сладкий и холодный голос.
Ах, как я устала. Все болит. Голова тоже. Пальцами еле шевелю. Такая вялость – как будто умираю. Зверь внутри меня наконец забился обратно в свою нору, и под чутким взглядом Фуми я провалилась в сон.
Проснулась где-то через час. Усталость и боль никуда не делись, но все же мне стало чуть получше. Сегодня выдалась бурная ночка. Заявилась на пороге вся в крови, излила душу, уснула среди разговора – теперь меня сжигал стыд.
Фуми так и сидел поджав
