class="p1">– Я сейчас думаю, как уберечь то, что у меня имеется. Лувр не зря увозят из Парижа… Убедитесь сами, господин художник…
Произведения искусства Лувра – вероятно, самые значительные – выносили и упаковывали для эвакуации. Содержимое ящиков скрывалось. Никаких надписей, только номера!
Крылатую статую Победы осторожно спускали по деревянному настилу, который положили поверх ступеней, потом поднимали в грузовик. Архитектурные достопримечательности тщательно обкладывали мешками с песком.
Посторонних не подпускала близко охрана. Рядом с Кандинским, потрясенно глядя на происходящее, стояли еще несколько человек. Среди них он увидел знакомое лицо. Люк Жантерэ, молодой художник, один из немногих, интересующихся абстрактной живописью, подошел к Василию и пожал руку.
– Не верится, что мы на пороге войны, – тихо сказал он. – Неужели это случится?
– Политики считают, что это вопрос ближайших дней, – ответил Кандинский, купивший накануне свежий номер «Юманите».
– А ваша родина? Вы ведь из России? – спросил Люк.
– Русские руководители подписали с Германией пакт о ненападении. Но мне лично этот документ кажется ненадежным. Может быть, даже лживым. Нацисты уже показали себя. Не знаю, что будет с нами теперь… Они ведь считают наше искусство дегенеративным. Сегодня Ноардье отказался брать мои картины. Я думаю, именно поэтому. Хотя он сослался на другие причины…
– Ничего. Можно попробовать продать их самому на Монмартре.
– Вы знаете, я ведь не торговец. Ну, нет у меня этого таланта…
– Я понимаю вас, Василий. Я и сам не очень умею продавать и часто снижаю цену. А что поделаешь? Ведь надо на что-то жить и кормить семью! У меня двое маленьких детей. Шарлотта скоро пойдет в школу, а Луи нет еще и года.
Они поговорили, наблюдая за погрузкой ящиков с произведениями искусства, и Кандинский со своим нелегким непроданным грузом зашагал к автобусу, идущему в Нёйи-сюр-Сен.
Он все же решился воспользоваться советом молодого коллеги и вместе с Ниной отправился на Монмартр, неся все тот же связанный веревкой тяжелый картонный багаж и маленький складной стул.
Место нашлось – Люк, завсегдатай Монмартра, потеснился, и ближайшие соседи не возражали против присутствия новичка.
Нина быстро расставила картины на кирпичном пристенке, отошла, полюбовалась ими с расстояния нескольких шагов, вернулась и поменяла некоторые местами. Повторив эту процедуру несколько раз, наконец удовлетворенно кивнула и, улыбаясь, стала прохаживаться и изображать восхищение на лице. Она пыталась создать у зевак впечатление, что сама готова купить что-то.
Когда появились парижане, настроенные на общение с художниками, а может быть, и на приобретение картин, ее глаза блестели и губы цвели самой симпатичной из улыбок. Она заводила любезные разговоры, сообщала вдруг, что выбирает произведение, чтобы повесить в гостиной.
– Пожалуй, вот эту. Смотрите, какая она яркая и живая. Очень украсит стену в доме. Сразу будто солнышко в комнате появится! Что? Вам она тоже приглянулась? Нет-нет, я не уступлю! Хотя… Пожалуй, вот эта не хуже. Хорошо, я возьму другую… – Она говорила чуть громче, чем обычно.
Василий и Люк посмеивались, переглядываясь, а она входила в азарт. Удалось продать за неплохую цену две композиции Кандинского и солнечный пейзаж Жантерэ.
На Монмартре торговали печеными каштанами, а на рынке нельзя было найти ничего, кроме картошки и лука. Несколько сладких булочек взяли в кафе, которое продолжало работать, хотя меню и было очень скромным. Бутылка бордо, давно дожидавшаяся своего часа, дополнила прекрасный ужин.
На следующий день должна была состояться встреча с журналистом из «Юманите». Репортера интересовало, что думает о сложившейся предвоенной ситуации французская богема. Он выбрал нескольких художников разных направлений, в том числе Кандинского как представителя поколения, в сознательном возрасте пережившего войну, и уговорил их приехать на встречу.
Беседа была продолжительной и подробной, но журналист явно ожидал другого. Ему почему-то требовалось непременное восхваление руководства страны, а Кандинский, при всей своей аполитичности, считал, что действия его невразумительны. Впрочем, не все были согласны с этим.
На обратном пути пришлось обходить траншею, в которой яростно работали лопатами мужчины, голые по пояс, несмотря на прохладу.
Неожиданно перед Василием встал человек со строгим выражением лица и раскрытым блокнотом в руках, одетый в мундир сухопутных войск без знаков различия, из-под которого выглядывала обычная белая рубашка. Он вежливо поздоровался, а затем спросил, имеется ли документ, свидетельствующий об освобождении от обязательных городских работ. Это повергло Кандинского в недоумение: разве не видно, что он уже стар для такой работы?
– Я художник, передо мной стоят другие задачи. Да и возраст…
– Вы иностранец? Немец, может быть? – Он, конечно, догадался по акценту. Прищурился, глядя пристально.
– Нет, я русский.
– Русский… Германия готовится напасть на Францию. А русские между тем подписывают с немцами договоры и пакты… Обещают их не трогать! – Слова его звучали раздраженно-саркастически.
– Простите, я ничего об этом не знаю… Наверное, нужно купить новую газету…
– Ваш Молотов чуть ли не обнимался с их Риббентропом! С этим фашистом, наплевавшим на Версальский договор! Мы, французы, противодействовали его планам вооружения Германии. А вы, русские, идете на сделку с ним!
Василий хотел было сказать: «Я русский по происхождению, но уже много лет гражданин Германии», но спохватился и осекся, произнеся только первую часть фразы.
Мужчина, смягчив жесткий тон, произнес:
– Я понимаю, что лично к вам претензий быть не может. – Секунду помолчал и спросил: – А средства защиты на случай нападения Германии у вас имеются?
– Какие именно?
– Противогаз?
– Нет… – растерянно ответил Кандинский. – Вы полагаете, он мне нужен?
– Полагаю, скоро может понадобиться.
Он быстро написал на листке адрес, где выдаются противогазы гражданским лицам, и протянул Василию. Тот поблагодарил и поинтересовался, с кем имеет честь.
Это был Жорж Генгуэн, в дальнейшем самый страстный соратник генерала Шарля де Голля. Позже его назовут первым партизаном Франции, организовавшим множество диверсионных акций против оккупантов.
Все говорили о линии Мажино, якобы несокрушимой для немецких войск от Дюнкерка до Корсики. Ее укрепляли большим количеством мощнейших бетонных сооружений. Как оказалось позже, надежда на это укрепление была напрасной…
Французское правительство бежало в Бордо. Тысячи граждан последовали их примеру и покинули свои дома. Дороги заполнились автомобилями, автобусами, повозками, велосипедами, телегами и тележками. Многие шли пешком, с детьми, с чемоданами, сумками и тюками. Многие бросали по дороге свою поклажу, не в силах справляться с тяжестью, брали на руки плачущих детей. Их вещи тут же потрошили мародеры, которых никто не останавливал.
Поезда отправлялись с вокзала Аустерлиц без определенного пункта назначения. Они были битком набиты беженцами.
Нина дрожащим голосом спрашивала у Василия:
– А мы? Мы остаемся? Может быть, уедем?
– Мы граждане Германии. Нас не тронут.
– Эмма говорит, что разбираться
