клонит.
«Дело здесь не в деньгах, как ты имеешь привычку твердить, хотя это естественно – если мужчина содержит женщину, – продолжала она. – Я больше не в состоянии переносить твои оскорбления и эгоизм. Я дошла до предела разочарования».
Она быстро повернулась, собираясь пойти прочь от Антона, но чуть задержалась, засмотревшись в его темно-зеленые, волновавшие когда-то глаза. По-детски распахнутые, они были влажны, испуганно-неподвижны и глубоко несчастны. Казалось, он задыхался, но ей не было его жаль. Хотелось скорее забыть это чучело и никогда не слышать о нем ни слова. Но Олесе не верилось, что сейчас она уйдет, и копателя в ее жизни больше не будет. Еще можно было вернуться и, улыбаясь, сказать: «Нет, неужели ты поверил? Я не могу без тебя…»
Снова проснулся зов природы, ей захотелось обнять Антона, ласкать под курткой его худое, но крепкое тело и говорить ставшую привычной ложь: «Прости меня, единственный, мой суровый волк! Я знаю, что в твоей груди бьётся самое благородное и чистое, самое любящее сердце, а все, что было между нами плохого – лишь недоразумения…» Но она сумела совладать с собой и холодно произнесла: «Не знаю, что тебе поможет пережить разрыв, но у меня нет больше сил. Я твоей никогда не буду. Прощай».
«Прощай» – избитое и ничего, казалось, не значащее слово. Но она повернулась спиной и уже сделала шаг.
«Олеся! – он рывком схватил ее за руку. – Олеся, стой! Я не верю тебе!» Он силой развернул ее к себе лицом и обнял, дрожа всем телом, чувствуя, как собственные слезы щекочут нос.
«Нет, – прошептала она, – хватит». – «Не делай этого, пожалуйста», – упавшим голосом попросил копатель. Он готов был упасть перед ней на колени. Так делали сломленные, окровавленные враги, вымаливая у его ног пощаду за минуту до смерти… Но сейчас он понимал, что ничего не поправит.
«Последняя просьба: найди брошенного финна! Он не враг, а твой родственник».
Олеся решительно отстранилась, и он почти задохнулся, потрясенный.
Ветер трепал ее розовую кофточку, нравившуюся Антону из-за «застежки-молнии», которая легко расстегивалась. Руки, грудь, ноги, волосы – все в Олесе было родным и любимым. Он не понимал, как может лишиться всего этого и почему стоит, глядя на удаляющуюся высокую фигуру, не в силах двинуться с места.
Русалка
Копателя больше не было в ее жизни. Ура. Закончилось вранье: какое облегчение! Он уже не давил на нее своей каменной тяжестью. Радостно ускоряя шаг, Олеся отбросила надоевшие мысли, словно швырнула в помойку мусорный мешок.
Достав мобильник, она машинально позвонила Илье: «Лисенок… Прости… Я хочу к тебе…»
«Олесь, я на работе», – обиженно пробубнил лис и отключился. «Абонент недоступен», – было сказано ей при повторном наборе.
«Всё верно. Мерзкие предатели не должны жить на свете», – прошептала Олеся.
Завывание ветра под Троицким мостом отдавалось в сердце болью воспоминаний. Когда-то на этом мосту они с Ильей восторженно целовались…
Олеся ясно увидела реальность, словно в сумрачной комнате включили свет. Навалилось страшное чувство вины, сознание катастрофы. Невозможно было вернуться назад, перенестись из ненужной минуты, из-под ненужного весеннего неба в теплые, родные объятия большого, мягкого и пушистого лиса…
Олеся стала настолько отвратительна себе, что захотела тотчас же прекратить своё существование. Религия и моральные нормы выглядели маленькими и ничтожными рядом с образовавшейся внутри нее черной вертящейся воронкой.
Девушка наблюдала, как внизу бурлит шепелявая вода. Никто не отвел ее от опасного зрелища. Прохожих не интересовала чужая судьба. Или не приходило в голову, что кто-то может хотеть умереть…
Быть может, каждый, кто задумывается о самоубийстве, должен лично убедиться, что этот шаг безвозвратно уводит в бессмысленную, безысходную пропасть. Убедиться и отойти самостоятельно.
Боль. Пустота. Страшная, затягивающая в бездну пучина. А под ногами, за конструкциями моста, шумела Нева. Олеся легко перелезла через перила, не решаясь, однако, сразу отпустить руки. Внезапно она заметила по другую сторону перил нескольких мужчин и женщину, которые звали ее, просили перелезть обратно.
«Не надо искать неприятностей сверх отпущенных на твою долю!» – долетал чей-то голос. «Надо же… им не все равно….», – подумала девушка. Но их мир остался по ту сторону перил. Теперь он не имел к ней отношения. Олеся повернулась к прохожим спиной. Впереди синели волны, предлагая вечный и долгожданный покой, и она шагнула им навстречу…
Она ощутила головокружение и холод, и вскоре увидела совсем юную себя, которая заливалась смехом и кричала: «Наконец-то! Ты помнишь, помнишь, как мечтала:
«Мне бы быть русалкою веселой…
Чтоб не видеть города большого
Со своей прохладной глубины…»
Потом потянулась через века длинная вереница ее родственников, и Торкель Кнутсон отдавал приказания… А вокруг металась темная лисица, выла по-собачьи, словно кричала: «Только не это!!!»
И защемило душу: «Господи, неужели я никогда его не увижу? Ну пожалуйста, верни нас друг другу…»
Прощание
Он не застрелился в ту же ночь лишь потому, что знал: это все равно неизбежно. Рано утром он вышел на мокрый двор вынести мусор. Что делать дальше? Идти к ней? Но где она? Ее телефоны не отвечали. Наверно, уже подобрала нового мужчину…
Потом была другая страшная ночь. Потом прошла неделя, потом еще две, потом месяц. Он смаковал горечь воспоминаний и растягивал прощание с жизнью.
Он мучился присутствием Олеси во всех мелочах и до последнего ждал ее звонка или смс. Не мог поверить в то, что она оказалась каменно-равнодушной, и жалел себя. Он стыдился признаться людям в том, что его бросили. Его, который смотрел на всех свысока.
Иногда Антон все же показывался на работе – смертельно бледный, почти сгорбленный, рассеянный, не замечавший ничего вокруг. Этот образ был психологически верен: люди не настолько жестоки, чтобы смеяться над истинными страданиями. Коллеги задумались: насколько сильным должен быть удар, чтобы сразить этого павлина! И как прекрасны, наверное, были его чувства к замкнутой дылде! Антону сочувственно жали руки, давали советы, заботливо отряхивали его неряшливый свитер, наливали бодрящий зеленый чай. Ему понравилось вызывать жалость женщин. «Боже, если б меня так любили, вот я бы…!!! – говорили они. – А эта гадина вас не стоит, вам нужно ее забыть». И предлагали модные антидепрессанты. Потом начинали хитрить: одна просила его починить заколку, другая – каблук. Выстраивалась целая очередь, начинались споры, выяснения отношений.
Антону была приятна конкуренция дам за его внимание. Иногда, забывшись, он выходил из образа и улыбался.
Но Антон был упрям. Он не желал жить неудачником.
