заставив Антона испытать боль худшую, чем физическая.
Начинался ясный осенний день, кое-где в голубом небе плыли серые облака. Но Олесе казалось, что все вокруг говорит о ее законченной жизни.
Ничего не хотелось делать, никого не хотелось видеть. Чтобы отвлечься от тоски, она заставила себя убираться в шкафу и наткнулась на финскую шинель. Ту самую, что одевала на кукольной фабрике, желая проверить правильность своих догадок. Антон подарил ей этот раритет наутро после объяснения в любви.
Теперь она с досадой бросила шинель в угол, собираясь вынести на помойку. Затем увидела свадебный пиджак Ильи и прижала к себе. Обнимая шелковистую ткань, словно любимое тело, она села на пол, содрогаясь от беззвучных рыданий. Антона ошпарило новой болью. Копатель не вспоминал о первом муже Олеси и никогда не думал, что девушка может любить его.
Физическая смерть не избавила от мучений, а только прибавила новых. И из этого состояния не предвиделось исхода.
Зазвонил телефон. Какая-то из приятельниц просила Олесю о встрече и жаловалась на жизнь. «Что ты знаешь о плохом? – горько усмехнулась та. – У тебя счастливая семья». – Однако встревожилась и впервые за долгое время засобиралась на улицу. Она направилась к вокзалу, где села на питерскую электричку.
Его непреодолимо тянуло к ней. Это было нечто, уже не похожее на любовь – сожаление, вина? Любопытство?
Промокший от дождя Петербург вновь сиял под лучами осеннего солнца. На лицах встречных прохожих играли улыбки. Казалось, они искренне радовались Антону, который порой забывал, что он – лишь ветер.
Хмурая, одетая в черную джинсу Олеся подошла к знакомому кафе, находившемуся неподалеку от фабрики. Антон заглянул внутрь сквозь непротертое стекло витрины. Макеты шоколадных пирожных призывно лежали на золотом подносе.
Столик, за которым он много раз сидел с Олесей, пустовал и словно хранил невидимые летописи их встреч.
«Моя жизнь замерла, как закрытая книга, – подумал Антон. – В ней я счастлив, сидя рядом с любимой девушкой, мечтая о новом металлоискателе и о сезоне копанины. В ней я несчастен, спрашивая Олесю, почему она хочет бросить меня… Книга не может рассказать свое содержание, пока ее не откроют. Но Олеся выбросила томик, а я его разорвал. Я остался на разлетевшихся страницах, давно вымокших в лужах и превратившихся в ничто. Я – часть пространства, прохладный воздух…»
А за столиком в углу рыдала беременная Оксана. «Он опять… в запое…» – выдавливала она сквозь всхлипы. Растрепанные волосы прилипали к мокрому и опухшему от слез лицу.
«Всё пройдет, – твердила, обнимая и укачивая ее, Олеся. – Поверь: всё будет хорошо…»
Алый парус
Прошло много времени. Она нехотя собиралась на свидание. Собиралась лишь потому, что внутренний голос шептал: «Иди. Сколько можно казнить себя за прошлые глупости!»
Он смущенно поцеловал ее в уголок губ. Идя с ним под руку, Олеся чувствовала: он весь свой… Взрослый, сильный, разумный. Мужественный и нежный… Было спокойно и радостно находиться с ним рядом. Ласковые прикосновения поражали волшебством, как нечто эфирное, как близость пушистого лисьего меха.
В шесть утра на Олесю смотрели сияющие, восхищенные глаза, похожие на зеленые звезды. Невозможно было уснуть: хотелось дотрагиваться еще и еще, чувствовать запах, чтобы убедиться в реальности происходящего.
Любовь возрождает людей, как настоящее чудо. И обольщаться не хотелось, и верить не хотелось, но счастье подхватило и унесло в небеса.
Ее тянуло к его душе и его телу, она говорила с ним, она занималась Любовью с большой буквы, но никак не могла им насладиться. И стали неважны любые обстоятельства. Олеся не понимала уже: то ли рядом с ней кружится лисица-призрак, то ли она сама неясной тенью движется по земле. А может быть, она наконец попала в свой собственный, родной мирок, где ей и положено жить.
У настоящей любви с годами появляются новые грани. Первые восторги не длятся вечно, но им на смену приходят более глубокие чувства, рожденные в испытаниях, ошибках и боли, когда уже не существует ни заблуждений относительно друг друга, ни розовых очков, ни стремления подогнать другого под наивные представления своей юности. Когда появляется новое восхищение и осознание преданности, люди могут вместе идти в бесконечность, открывая новые горизонты.
Безумная сказка
Олеся подняла голову и увидела трепещущий на ветру желтый клен. А перед внутренним взором еще стояло лицо гордого средневекового правителя, – лицо, схожее своими чертами с ее собственным.
«Прости, дед, но, по-моему, эта вещь не нужна здесь», – поежилась Олеся и, размахнувшись, бросила клинок далеко в волны.
Из-за леса показалась туча, сверкавшая беззвучными молниями. Сладко запахло дождем, и Олесю охватило беспричинное счастье.
Вокруг шумела разноцветная листва. Проглядывавший сквозь нее месяц напоминал профиль гордого Кнутсона, силившегося донести до Олеси что-то еще. Рядом, казавшиеся маленькими лохматыми тучками, танцевали его жёны.
«Зачем ты говоришь со мной? – крикнула она. – От истории давно остался пепел, жизнь идет здесь и сейчас.
«Погасла последняя краска,
Как шепот в полночной мольбе…
Что надо, безумная сказка,
От этого сердца тебе15?»
Олеся вбежала домой, села возле окна и вдруг почувствовала на себе посторонний взгляд. У порога стоял Антон, заложив руки за спину, и молча, пристально, как когда-то на фабрике, смотрел на нее…
В ту же минуту хлопнула входная дверь, и из прихожей раздался веселый голос Ильи: «Солнце! Ты где?»
Помертвевшая Олеся на ватных ногах двинулась к выходу из комнаты и тем самым приблизилась к Антону. Она и длинноволосый копатель снова находились рядом. Он был тем же, она – другой: старше, спокойнее, счастливей.
Она протянула руку, но, как когда-то с Юккой, не почувствовала прикосновения.
– Вот как. Яне знала… – прошептала она сдавленно и испуганно. – Но все-таки я скажу… Ты требовал от меня чувств, на которые не был способен сам. На них был способен Юкка, а я перепутала вас… Потому что ходила на семьдесят лет назад, как к себе домой… Это было давно. Я ошибалась. Во всём!!! И я за тебя молилась.
– Спасибо, я знаю. Ты одна… Благодаря тебе я, наконец, ухожу. Хотел проститься. – В голосе сквозили чуждые ему при жизни смирение и благодарность. Через минуту он исчез.
Олеся выбежала в прихожую, горячо обняла мужа и умиротворенно замерла, уткнувшись лицом в любимую лисью шубку Он был тем самым Единственным из давних девичьих грез…
«Посмотри, что я принес!» – тормошил ее Илья. Олеся нехотя подняла голову. Возле двери лежали стопки ее только
