успел увидеть слёзы раньше, чем она сжала кулаки. На этот раз она дралась иначе — пытаясь причинить боль. Локтём по носу — Йоар покачнулся назад, кровь хлынула потоком. Она стояла, всё тело дрожало, и кричала: «Ты ДЕРЬМО, Йоар! Знаешь это? Ты просто злобное чёртово ДЕРЬМО!» Воротник рубашки был тёмным от слёз. Она убежала и не появлялась ни на пирсе, ни у Теда несколько дней.
Утром последнего дня учёбы мальчики увидели её на другом конце школьного двора. Она дрожала на зимнем холоде в тонком платье. Мальчики никогда не видели, чтобы человек так ненавидел предмет одежды — будто в ткань вшиты гвозди. Она тянула и дёргала платье, стесняясь, пытаясь прикрыть колени, и каждые несколько секунд бросала взгляд на школьные ворота — вот-вот убежит. Но когда взрослый голос позвал, она вслед за остальным хором всё же вошла в школу. Только тогда мальчики поняли: человек, который так ненавидит платье, должен очень, очень любить петь.
— Давайте, — пробурчал Йоар.
Мальчики выскользнули из ворот, как угри в тёмной воде, и побежали домой. Начались рождественские каникулы, они были свободны, никто не видел, как они исчезают. В отличие от Али, мальчики делали всё возможное, чтобы не привлекать к себе внимания в этой чёртовой школе. Внимание было смертельно опасным — так попадаешь под травлю. Они никогда не мечтали выйти на сцену, как она.
Али всё утро репетировала с хором — одинокий человек на планете. Когда пришло время выступать, хор стоял за занавесом и слушал, как зрители занимают места. Али вырвало в углу. Только она собралась убежать — занавес поднялся. Слишком поздно. Она стояла в луче прожектора в своём тонком платье: белые костяшки, красные щёки. Напуганная и беззащитная. Услышала, как в зале начали хихикать. Сначала тихо, когда все пытались не смеяться и смех выходил через нос, — потом это стало ревом. Али тянула и тянула платье, закрывая колени в панике, думая, что смеются над ней. Но тут она услышала кое-что ещё: остальной хор. Они тоже смеялись до истерики. Только тогда Али посмотрела на первый ряд зрителей. Там сидели её друзья. Йоар, Тед и художник. В платьях.
Они добежали домой и позаимствовали их из маминого шкафа Йоара. Все платья были слишком большими — все мальчики были слишком маленькими, — и их будут дразнить из-за этого каждый день до конца их времени в этой школе. Йоар из-за платьев будет драться столько раз весной, что директор мог бы просто переставить его парту к себе в кабинет. Йоару было всё равно. Оно того стоило за каждый удар — лишь бы Али поняла: она не так уж одна. По крайней мере, не всё чёртово время. Кому достаётся такой друг? Почти никому.
По дороге домой в тот день Али впервые рассказала мальчикам, как умерла её мать. Как та пела и смеялась и называла Али «моё сердечко». У неё были твёрдые мнения о телепередачах, и она обожала сыр. Она была целым человеком — а потом вдруг нет. Ехала на велосипеде и попала под машину. Ушла из дома однажды и не вернулась. Жила — и в следующую секунду была мёртвой.
— Мама любила, что я пела в хоре, когда была маленькой, — сказала мальчикам Али. — Она любила петь. Поэтому когда я пою, она будто... со мной. Знаю, это глупо. Типичное для маленькой девочки — думать—
Сзади Йоар перебил раздражённо:
— Ты должна идти так чертовски БЫСТРО?
Потому что в платье, к которому не привык, ходить быстро действительно непросто. Особенно если оно немного великовато: Йоар то и дело запинался, Тед без конца вытаскивал ткань из-за спины, а у художника соскочила лямка. Али обернулась и долго смотрела на своих мальчиков, потом пробормотала: «Вы все дерьмо. Все трое. Знаете это?»
Они кивнули. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. Потом художник пробормотал Теду: «Тебе идёт этот цвет».
— Спасибо, — улыбнулся Тед.
— Тебе тоже идёт! — ухмыльнулась Али Йоару.
— Хочешь подраться или что? — огрызнулся Йоар.
Она засмеялась так, что упала в куст.
Они пошли на пирс — он был покрыт снегом, солнце уже садилось. Но Йоар развёл маленький костёр, и они сидели там до сумерек, куртки натянуты поверх платьев, прижавшись так тесно, что была одна кожа на всех. Потом Тед вдруг набрался смелости и прошептал в темноту: «Я вас люблю».
Костёр трещал, волны плескались, ветер прокрадывался под платья. Потом Али прошептала: «Я верю в вас».
— Я вас люблю и верю в вас! — улыбнулся художник.
— Дерьмо, — пробурчал Йоар.
Они пошли домой счастливые. На следующий день в порту отцу Йоара рассказали, что Йоар пришёл на линейку в платье. Другие мужчины смеялись над его отцом, дразнили его, — поэтому вечером, когда тот вернулся домой, он избил Йоара жёстче, чем когда-либо. Бил его так, будто тот — грязь, будто у него нет пульса. В первые дни рождественских каникул Йоар просто лежал на кровати в подвале у Теда. Ему было так больно, что он не мог даже дойти до пирса. Именно тогда Али дала ему нож.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Этого последнего Тед Луизе не рассказывает. Ничего про нож.
Той зимой Йоар спрятал его на дне шкафа. Когда пришла весна — в землю под цветами в жестяном горшке за окном своей комнаты. Потом в рюкзак. Он не притрагивался к нему до лета, когда начал приближаться август и отец скоро уйдёт в отпуск из порта. Йоар всё надеялся, что придумает что-нибудь другое, что кто-то придёт и спасёт его с мамой — как в комиксах про супергероев у Теда. Но никто не приходил. Ещё одно лето они не переживут.
Поезд ненадолго останавливается на серой станции. Полиэтиленовый пакет танцует в ветре на платформе. На картине на полу птицы летят в небе, острый соус блестит в свете, трое друзей на пирсе смеются над пердёжем, — а художник — во всём вокруг них. В каждом мазке. Тед смотрит на танец пакета за окном и кусает губу. Он никогда никому не рассказывал историю своего детства. Есть некая граница чувств, которые готов разделить с другими, когда с самим собой-то еле справляешься. К тому же Тед — из тех, кому едва выносимо, когда официанты спрашивают, как еда: слегка слишком интимный вопрос.
— Мне нравится Али! — заявляет рядом Луиза.
— Вот сюрприз, — отвечает Тед.
— Почему
