class="p">— Почему... почему вы спрашиваете? — говорит он.
Луиза прячется за волосами и пожимает плечами.
— Просто подумала. Что-то было в том, как вы рассказывали. Что она говорила «я верю в тебя», когда вы говорили «я тебя люблю». Когда тебя изнасиловали, это, наверное, самое большое, что ты можешь сделать, — верить в кого-то. По-настоящему... верить ему. Доверять. Особенно мальчику.
Поезд стоит неподвижно, и проходит долгое время, прежде чем Тед осознаёт, что покачивается он сам.
— С вами...? — шепчет он, но Луиза быстро качает головой.
— Нет. Но с Рыбкой — в приюте, где она жила до того, как мы встретились. Вот почему мы всегда спали с отвёртками в руках.
Голос Теда не вполне твёрд, когда он продолжает:
— Али... Она... она любила мамину лазанью. Мама работала в ночную смену и готовила заранее, оставляла в морозилке. Али любила приходить на кухню и смотреть, как я разогреваю в микроволновке. Она открывала шкафчики и смотрела на все банки консервов и пачки спагетти, как на что-то волшебное, — потому что в её доме все шкафчики были пусты, кроме тех, что с бутылками. Когда в нашем доме нажимали на выключатель, на потолке загорался свет — потому что у нас в доме всё работало. Мама была такой же бедной, как все на нашей улице, но она... держала всё вместе, понимаете? Всё работало. Али никогда этого не знала. Тогда первый раз я понял, что что-то не так. А потом однажды пришёл мой старший брат — открыл входную дверь, пока мы были на кухне, — и Али инстинктивно потянулась к ящику с кухонными приборами. Это был первый раз, когда я видел, как кто-то, кроме Йоара, делает это — ищет... оружие. В конце концов она объяснила. Это заняло долгое время: всё выходило по чуть-чуть, одна история могла занимать несколько недель. Её папа не становился агрессивным от выпивки — не как отец Йоара. Папа Али просто любил веселиться. Умел танцевать и пить вино, но ещё лучше умел не открывать счета. Он не хотел, чтобы Али называла его «папой», хотел, чтобы звала «приятелем», — потому что не хотел быть взрослым. Потому что такие взрослые, как он, не понимают: взрослые должны быть взрослыми, чтобы дети могли быть детьми. Поэтому их дом всегда был полон веселья — всегда полон незнакомцев, в конце одной вечеринки или в начале другой. Группы женщин, курящих на кухне, мужчины, распевающие и шатающиеся из комнаты в комнату. В семь лет это была небезопасная среда для Али. В десять — угрожающая. В период полового созревания — опасная. Она рассказала мне поздно ночью, когда мы были одни. О... об одном друге её папы, и о газировке, которая была странная на вкус, и о том, как она проснулась голой с мужчиной сверху. Она сказала, что не помнит даже, что произошло, — просто увидела царапины на щеках мужчины и сначала не могла понять, что сделала их она. Потом... потом просто взорвалась. Как чудовище, проснувшееся ради самозащиты. Мужчина был пьяным и медленным, и Али говорила, что, наверное, так сильно боролась, что вспотела — и вдруг выскользнула из его рук. Она дралась и пинала изо всех сил, пока он не завопил и не упал. Схватила одеяло и прыгнула в окно с первого этажа, подвернула лодыжку при приземлении, но всё равно убежала в лес прятаться. Она отсутствовала почти двадцать четыре часа. Папа даже не заметил. Когда она вернулась домой, он только что проснулся с похмельем и думал, что она была в школе. Она никогда ему не рассказывала. Однажды ночью она стояла на крыше их многоквартирного дома и едва не прыгнула. На следующую ночь стояла снова — немного ближе к краю. Ночь за ночью, всё ближе и ближе — пока однажды не вернулась в квартиру и не обнаружила повсюду коробки для переезда. Папа вдруг устал от города, где они жили: сказал, что там больше нет веселья, слишком много людей, которые хотят вернуть одолженные деньги. На следующий день в квартире остались только счета — Али с папой давно уехали. Вот как они оказались в нашем городе. Вот как она нас нашла.
Тед замолкает. Он так ясно помнит выражение лица Али — как она сидела на его кровати в подвале и рассказывала всё это. Крупные слёзы на маленьких угловатых скулах, как она развела руки, как печальный фокусник, и прошептала: «И вот, готово: теперь я здесь».
Он помнит, как она рассказала, что всегда спит с ножом под подушкой. Тед был так наивен, что спросил: разве это не опасно — не порежется ли она во сне? Али просто улыбнулась и сказала, что это самое милое, что она когда-либо слышала.
— Вы, наверное, правы, — шепчет Тед Луизе в поезде. — Она говорила, что верит в нас, — никогда, что любит. Потому что это значило для неё больше, чем любовь.
Он по-прежнему не упоминает нож.
— Она и Рыбка понравились бы друг другу, — говорит Луиза из-за волос, рисуя самых красивых тараканов в мире в своём альбоме.
— Да, наверное, — соглашается Тед.
— Можно ещё кое-что спросить?
— Да, — говорит Тед — как будто у тебя когда-нибудь есть выбор с таким человеком, как Луиза.
Она кивает на коробку с картиной.
— Почему он всегда рисовал черепа рядом со своей подписью?
— Он их украл.
— Черепа? У кого?
— У уборщика.
— Что?
Тед поправляет очки.
— Он часто говорил, что искусство — это случайность. Прекрасная картина — это сумма всей жизни человека: что с ним произошло, дары и проклятья. Случайности.
— Значит, он украл черепа у уборщика? Когда? — немного раздражённо спрашивает Луиза, начинающая думать, что старик рассказывает истории, как читает предсказания в печенье.
— Весной, когда нам было четырнадцать. Незадолго до того лета, когда Йоар нашёл конкурс в газете, — вспоминает он.
— Какой конкурс? Можете начать с начала? — с раздражением говорит она.
Тед слабо улыбается.
— Был конкурс для молодых художников. Вот как Йоар уговорил его написать ту картину. Но это совсем другая история — Йоар...
— Стоп! Подождите! Я не уверена, что хочу, чтобы вы рассказывали! — вдруг восклицает Луиза.
— Почему? — удивляется Тед.
Взгляд Луизы соскальзывает с него, как масло со сковороды. Она гладит тараканов в альбоме, будто они спят.
— Рыбка
