о них не знаю. Мне было семь лет, когда произошла революция, и мы потеряли с ними всякую связь.
Следователь встал, обошёл стол, приблизился к Осе, резко наклонился. Ося испуганно отшатнулась.
— Боитесь? — спросил он. — Правильно делаете. Хорошо, оставим пока заграницу. Назовите мне всех ваших родственников и знакомых польского происхождения.
— Мой муж — поляк. Тарновский Ян Витольдович.
— Это мы знаем. Дальше.
Ося вздохнула, собираясь с силами, сказала:
— Я никогда не интересовалась национальностью своих знакомых. Я общаюсь с людьми независимо от их происхождения.
Что-то неприятно дёрнулось у него в лице, но он сдержался, сказал делано спокойно:
— Можно догадаться по фамилии. Но если вы не хотите этого делать, тем лучше. Перечислите мне всех своих знакомых, любой национальности.
Вот и всё, подумала Ося. Вот и доигралась.
— Ну же, — поторопил следователь.
Ося молчала. Он перегнулся через стол, открыл ящик, достал что-то длинное, узкое, как плётка, развернулся и с размаха хлестнул Осю по верхней части ног. От резкой, как ожог, боли у Оси перехватило дыхание, голова поплыла. Чтобы не упасть, она ухватилась за край стола, следователь взмахнул своей плёткой ещё раз, ударил по вцепившимся в стол рукам. Ося упала, свернулась калачиком. Было так больно, что даже плакать не было сил. Следователь снова сел за стол, приказал конвойному: «Поднять!» Солдат подошёл, осторожно потянул Осю за плечо, помог ей сесть.
— Я предупреждал вас, — улыбаясь своей кошачьей улыбкой, сказал следователь. — Как видите, я не просто вас пугаю. Надеюсь, теперь вы станете посговорчивее.
Он достал из стола небольшое, с тетрадный лист, зеркало, протянул его Осе, приказал:
— Посмотрите на себя. Молодая интересная женщина, на что вы похожи. Сколько вам, двадцать семь? Выглядите на сорок, а то и пятьдесят.
Против воли Ося глянула в зеркало и ахнула. Из зеркала на неё глядела мать, ровно такой Ося помнила её после тифа — худое, осунувшееся лицо, нездоровая бледность, запавшие щёки, ввалившиеся глаза.
— Я не требую от вас никаких оговоров. Всего лишь фамилии всех ваших знакомых, — сказал следователь. — Мы их и так знаем, но хотим услышать от вас как подтверждение вашей готовности сотрудничать.
Ося опустила голову, помолчала, переживая тяжёлый, жгучий приступ ненависти.
— Согласитесь сотрудничать со следствием, — улыбаясь, предложил он, — и всё будет совсем по-другому. У вас будет удобная камера, нормальный паёк, врач. Заметьте, как честный человек, я не могу обещать вам, что вас оправдают, но сделаю всё, что в моих силах, чтобы облегчить вашу участь. И совесть ваша будет абсолютно чиста, ведь вы никого ни в чём не обвиняли.
Ося подняла голову, поглядела ему в лицо; круглые кошачьи глаза смотрели на неё с хищным любопытством. В детстве, в их петербургской квартире, так смотрел кот на мышей в мышеловке. Этого не может быть, решила Ося. Таких людей нет. Это сон, я скоро проснусь.
— Ну же, решайтесь, — поторопил следователь. — Вы молодая женщина, у вас целая жизнь впереди, вы можете начать всё с начала. Но для этого необходимо выжить, необходимо нормально питаться, нужно хорошее медицинское обслуживание.
— И пока я буду нормально питаться, вы будете допрашивать невинных людей, посаженных по моему доносу? — тихо спросила Ося.
Она не смотрела на следователя, но ясно ощущала, что он злится, что не ждал такого ответа.
— Вы совершаете ошибку, — раздражённо заметил Рябинин. — Большую ошибку. Вы даже не представляете себе, что вас ждёт.
— Убить можно только один раз, — всё так же тихо сказала Ося.
— Это верно, — с усмешкой согласился он, выходя из-за стола. — Но убивать можно быстро, а можно очень медленно и больно. Вот так.
Ося снова оказалась на полу, попыталась встать, невольно застонала от боли в икрах, полежала немного, потом села, ощупала живот, поправила платье. Следователь стоял рядом, вертел в руках свою плётку — свитый из перекрученных проводов жгут.
— Вы звери, — сказала Ося, глядя прямо в круглые, серые, холодные, с красными прожилками, видимо, от недосыпания, глаза. — А мы — люди. Люди всегда побеждают зверей. Вы не вечны.
— Наверно, — пожал он полными плечами. — Но пока мы здесь, вам лучше играть по нашим правилам.
И снова взмахнул жгутом.
До камеры конвойный тащил Осю на себе. Ей было стыдно, она пыталась идти сама, но ноги подкашивались, и он снова подхватывал её под мышки и закидывал себе за шею её безвольную руку. В камеру он её просто внёс, уложил на койку и тут же вышел, избегая встречаться с ней взглядом.
— М-да, — сказала Шафир, разглядывая Осины окровавленные руки. — Плотно они за вас взялись. Ну-ка, согните пальцы.
Ося замотала головой, Шафир взяла её руки в свои, несколько раз согнула и разогнула Осины пальцы. Ося застонала, Раиса Михайловна поморщилась сочувственно, смочила в воде тряпку, принялась протирать Осе руки, потом ноги.
Ночью Ося проснулась от страшного холода. Стучали зубы, дрожали руки, ноги, кровать, тряслась и качалась перед глазами камера, весь мир бился в жуткой лихорадочной дрожи. Хотелось пить, но дрожь не отпускала, не позволяла встать. Проснулась Шафир, напоила Осю, застучала в дверь. Надзиратель — не Тимофеев, а второй, высоченный верзила с огромными волосатыми руками, на полвершка вылезавшими из коротких рукавов — включил свет, подошёл к Осиной койке, спросил, окая:
— Малярия, что ли?
— Допрос, — зло отрезала Шафир. — Эта болезнь называется допрос.
Надзиратель оттолкнул Раису Михайловну, присел на корточки, потрогал Осин лоб шершавой ладонью и ушёл. Под утро дрожь прекратилась, но подняться утром Ося не смогла. Надзиратель ругался, пытался поднять её силой, она молча, тряпкой валилась обратно на тюфяк. Шафир потребовала врача, надзиратель ушёл, пригрозив карцером. Пришёл врач, посмотрел на руки, на ноги, вздохнул, сделал Осе укол и ушёл. Раису Михайловну вывели на прогулку, в камере открыли форточку, и Осю оставили в покое. На улице шёл дождь, шуршащий, скворчащий звук успокаивал, напоминал детство, дачу. Как славно начиналась жизнь, как все любили её, как ясно и тепло жилось в детстве. Что же такого сделала она, чем провинилась, что оказалась здесь, в этом жутком мёртвом доме, который уже заглотил Яника и теперь переваривает её. Или Шафир права, и дело не в том, что она сделала, а в том, чего не сделала?
Вернулась Раиса Михайловна, взгромоздилась на свой насест, спросила Осю:
— Воды? Хлеба?
Ося села, кряхтя, на койке, посмотрела на руки — все пальцы были фиолетово-розового цвета, но сгибались и разгибались почти без боли. Она задрала юбку, посмотрела на ноги. На обеих ногах красовались огромные, от коленки до бедра, сине-красные кровоподтёки со зловещим чёрным отливом. Ося осторожно
