винить нам некого, только себя. Не смогли удержать власть, отдали её большевикам, и вот вам результат.
— Как отдали? — не поняла Ося. — Когда?
— Вот видите, и вы не знаете. Впрочем, вас можно простить, вам в семнадцатом сколько лет было, семь? В семнадцатом году, милая девочка, у партии эсеров было триста мест из семисот в Учредительном собрании. Самая большая российская партия, ПСР, миллион членов. И всё это мы умудрились прошляпить. Хвастались широтой взглядов, дискутировали, а большевики тем временем ставили инакомыслящих к стенке…
Она резко замолчала, словно захлебнулась, отошла к крошечному зарешеченному оконцу под потолком, в котором, если нагнуться и сильно вывернуть шею, можно было разглядеть кусочек неба.
Ося тоже молчала, не зная, что сказать. Политика никогда не занимала её, и газеты она читала, только когда Яник настаивал. Споры взрослых людей о разных «измах» казались ей не более серьёзными, чем споры девочек о том, как назвать новую куклу.
Про себя она делила людей на всех и других, и деление это было врождённым и пожизненным. Если ты родился другим, другим ты и оставался, даже если ты жил как все, говорил как все, думал как все. У других был иной взгляд, иной запах, нечто неуловимое, неопределяемое, но мгновенно распознаваемое большинством людей.
То, что она — другая, Ося поняла ещё в Киеве, а годам к пятнадцати смирилась с этой мыслью настолько, что даже и не пыталась стать как все. Судьбу не переделаешь, и Шафир, которая до сих пор, двадцать лет спустя, не могла спокойно говорить об Учредительном собрании и семнадцатом годе, вызывала в Осе одновременно и жалость, и насмешку.
— Проблема не в большевиках, — вновь заговорила Шафир, не поворачиваясь. — Фанатиков не так уж и много. Проблема в таких, как вы. В молчаливом большинстве, которое всё понимает, ужасается, но бороться с этим ужасом не собирается. В тех, которые сидят в углу и надеются, что лично их этот ужас не коснётся.
— Не каждый способен бороться, — возразила Ося. — Не все рождаются борцами.
Раиса Михайловна развернулась, подошла к Осе близко, почти вплотную, сказала, глядя прямо в голубые Осины глаза своими соколиными, тёмно-карими:
— Вы знаете, мой любимый русский писатель — Салтыков-Щедрин. Я вам его уже цитировала давеча, процитирую ещё раз, слушайте: «Равнодушие — это своего рода благо, за которое цепляются, в котором видят спасение! Ибо оно одно даёт силу жить, не истекая кровью и не сознавая всей глубины переживаемого злосчастия. Благо равнодушным! Благо тем, которые в сердечной вялости находят для себя мир и успокоение! Но пусть же они знают, что равнодушие обеспечивает не только их личное спокойствие, но и бессрочное торжество лгунов-человеконенавистников. И, сверх того, оно на целую среду, на целую эпоху кладёт печать бессилия, предательства и трусости».
Она отошла, уселась на свою табуретку, словно курица на насест, нахохлилась. Ося прижала ладони к горящим щекам. Было очень неловко, даже стыдно, и совершенно непонятно — почему.
Ночью Осю вызвали на допрос. Конвойный открыл дверь, спросил, кто здесь на «Я». Поначалу она не откликнулась, думала, что это ей снится, как снилось каждую ночь, но конвойный подошёл к кровати, больно толкнул прикладом в бок, спросил:
— Ты на «Я»?
— Да.
— Как зовут?
— Ярмошевская Ольга Станиславовна.
— Пошли.
Снова, как в ночь ареста, шли бесконечными узкими галереями и тёмными коридорами, вверх и вниз по лестницам. Пару раз конвоир останавливал Осю, загонял её в крошечную нишу в стене, лицом в угол. Ося слышала за спиной громыхание солдатских сапог и частое торопливое шарканье женских туфель без шнурков. Потом конвоир тыкал её в бок, она выходила из ниши и шла дальше. Наконец завернули в хорошо освещённый длинный пустой коридор, прошли до самого конца, у предпоследней двери конвоир приказал шёпотом: «Приставить ногу». Ося остановилась, вздохнула глубоко. Воздух был затхлый, канцелярский, но немножко пахло и кофе, и даже духами, прежней, уже почти забытой жизнью. Конвоир постучал, за дверью откликнулись:
— Войдите.
Конвоир впихнул Осю в комнату. Человек, стоявший у окна, спиной к Осе, поднял руку, и конвоир вышел, стараясь не стучать сапогами, осторожно прикрыл дверь. Человек спросил, не поворачиваясь:
— Ярмошевская Ольга Станиславовна?
Ося кивнула, спохватилась, сказала: «Да». Вышло хрипло, невнятно, она откашлялась, повторила: «Да».
— Вот мы с вами и встретились, — сказал человек, развернувшись к Осе лицом. — Я, видите ли, в Анапе был, в отпуске. А теперь вот вернулся. Вы не были в Анапе? Жаль, жаль. Ну, вы ещё молоды, у вас всё впереди. Если, конечно, вы будете правильно себя вести. Расскажите-ка мне, за что вы арестованы.
Ося улыбнулась невольно, Шафир предупреждала её о таком способе начинать допрос.
— Улыбаетесь? — спросил человек, усаживаясь за стол. — Это хорошо. Это значит, мы с вами договоримся.
Теперь Ося могла его разглядеть. Довольно молодой, черноволосый, кудрявый, с большими глазами, которые он не раскрывал до конца, оставлял полуприкрытыми, даже когда смотрел в упор. В светлом льняном костюме, в шёлковой голубой рубашке, с холёными руками и аккуратно, явно профессионально обрезанными ногтями, он был похож на университетского профессора или на модного врача, в крайнем случае — адвоката, но никак не на работника органов.
— Что это вы меня так разглядываете? — спросил следователь.
— Вы не похожи на следователя, — растерявшись, ляпнула Ося.
— Вот как? А вы что, знакомы со многими следователями? — поинтересовался он.
Ося подтянулась, собралась, напомнила себе железное правило, которое Шафир вдалбливала ей все эти две с лишним недели: то, что не сказано, не может быть использовано против неё.
— Ну хорошо, — сказал следователь после паузы. — Давайте приступим. Садитесь, пожалуйста. Я ваш следователь. Моя фамилия Басин. Назовите вашу фамилию, имя и отчество.
— Ярмошевская Ольга Станиславовна, — со вздохом сказала Ося, и два часа они исправно трудились, заполняя заново всё ту же бесконечную анкету. Заполнив, следователь дал Осе подписать, Ося подписала, не читая, он быстро глянул на неё и предложил:
— А теперь рассказывайте.
— Что рассказывать?
— За что вас арестовали?
— Не имею ни малейшего понятия.
— Вот как? А в протоколе обыска записано, что вы были к аресту готовы, даже чемодан собрали.
Ося не ответила, он подождал пару минут, сказал мягко:
— Вы не помогаете себе, Ольга Станиславовна. Советская власть строга, но справедлива. Мы умеем ценить людей, готовых с нами сотрудничать, умеем прощать тем, кто признаёт свои ошибки. Но мы умеем и применять меры.
Ося молчала.
— Так вы не знаете, за что вас арестовали?
— Нет.
— Ну хорошо, — сказал он со вздохом. — Я вам подскажу. Расскажите о своей контрреволюционной деятельности.
— Я
