рассказала всё: про деда, про мать, про Киев, про Филонова, про Яника, про ребёнка, про Татьяну Дмитриевну и Петю, даже про Колю Аржанова.
Едва она замолчала, принесли обед. Сначала надзирательница, молоденькая девчонка с выщипанными бровками и накрашенными губами, открыла окно-кормушку в двери, поглядела на Осю, просунула ей оловянную миску, кружку и деревянную щербатую ложку. Потом пришёл надзиратель с бачком, шлёпнул в подставленные миски по половнику мутной серой жидкости, в которой плавала разваренная капуста, положил рядом два кусочка хлеба.
— Тимофеев, новенькой папирос нужно купить, — сказала Раиса Михайловна.
Он усмехнулся, но ничего не ответил.
Ося поставила миску на стол, посмотрела на противную баланду, на разваренные капустные листы, испещрённые мохнатыми чёрными точками-бородавками. Есть хотелось, она не ела уже почти сутки, но пересилить себя было трудно. Она отодвинула миску, взяла хлеб, вцепилась зубами в жёсткий остистый мякиш.
Раиса Михайловна присела к столу, принялась есть аккуратно, неторопливо. Доев, попросила разрешения съесть Осину порцию, и так же неторопливо, аккуратно съела вторую миску. Вылив в ложку последние капли баланды, она облизала ложку, заметила:
— Привыкаешь ко всему. Я балованная была, долго училась, но ничего, выучилась. Могу есть всё, что дают. Могу спать при любом шуме, при свете, сидя, стоя, даже на ходу могу подрёмывать. Выучиться нетрудно, инстинкт выживания срабатывает. Но непременно надо знать, ради чего. Непременно надо во что-то верить.
— Во что? — тихо спросила Ося.
— Не суть важно. В Бога, в чёрта, в высшую справедливость, в счастливую звезду, да хоть в Интернационал.
— А вы?
— Я верю в то, что время докажет нашу правоту, — сказала Раиса Михайловна, и глаза её заблестели сухим горячечным блеском. — Я верю в то, что ростки, нами, эсерами, посаженные, не удастся затоптать до конца, они непременно взойдут. В России наступит истинное демократическое народовластие, а большевиков с их приспешниками история попросту забудет. Я в это верю и хочу до этих времён дожить.
2
Потянулись дни настолько однообразные, что Осе иногда казалось, будто время остановилось, и она раз за разом переживает один и тот же длинный, скучный, бессмысленный день. Шафир заставляла её умываться, есть, двигаться, разговаривать, Ося бездумно подчинялась.
Ежедневно, с непонятным Осе упорством, Раиса Михайловна нахаживала по три тысячи шагов: полторы до обеда и ещё полторы после. В крошечной камере, семь шагов на три, она часами мелькала у Оси перед глазами, словно огромный маятник, подвешенный на невидимой струне. Ося закрывала глаза, но уши затыкать не решалась из вежливости, сидела на табурете и покорно слушала равномерное шарканье стёртых туфель по асфальту.
Каждый день приносили газету, обычно двух-трёхдневной давности. Шафир прочитывала её полностью, иногда по нескольку раз, пыталась заставить и Осю, но та заупрямилась, сказала, что не собирается засорять ни голову, ни душу, и Раиса Михайловна отступилась. Зато все четыре книги, что разрешили ей заказать из библиотеки, Ося прочитала от корки до корки. Книги были знакомые: Гоголь, Толстой, Тургенев и почему-то Джек Лондон, — но Ося и им была рада, гладила по корешкам, повторяла любимые строки.
На допрос её так и не вызвали. Поначалу ей даже нравилось, что её не трогают, но к концу второй недели радость сменилась тоскливым недоумением, и Ося не выдержала, спросила Раису Михайловну, в чём может быть дело.
— Гадать не в моих правилах, — медленно сказала Шафир. — Но происходит что-то странное, могу согласиться. Честно говоря, я думала над вашей историей, много думала, и кое-какие соображения у меня есть.
Либо они затевают огромное дело, и вы в нём всего лишь винтик, до которого пока не дошли руки. Либо они, как тут называется, подбирают ключи, в таковом случае вы отнюдь не винтик, а фигура первостепенная, можете сообщить им что-то важное. Тогда понятно, почему вас не посадили в общую камеру. Там проще и быстрее человека сломать, и стукача подсадить легче, но там много людей. И если вы сболтнёте что-то, чего этим людям знать не должно, будет трудно заткнуть всем рты, люди всегда найдут способ передать что-то на волю.
Впрочем, есть ещё и третий, самый простой вариант: где-то что-то меж стульев упало. Помните, как у Салтыкова-Щедрина: строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения. Лично я склоняюсь к этому варианту. Но всё-таки поразмышляйте на досуге, коего у вас много, чем вы можете быть им интересны.
— Я ничего такого не знаю, — пожала плечами Ося.
— Может быть, и даже скорее всего, речь не о том, что вы знаете, а о том — кого.
Ося тут же вспомнила Филонова, но вслух говорить ничего не стала. Раиса Михайловна, только что вернувшаяся с допроса, достала папироску, закурила, сказала задумчиво:
— Странные вещи происходят не только с вами. Меня привезли через полстраны, чтобы предъявить невероятное, нелепое обвинение.
— А в чём вас обвиняют? — решилась Ося задать вопрос, занимавший её с первого дня.
— Пытаются убедить меня, что я являюсь членом международного террористического центра. И чтобы сообщить мне этот бред, не поленились, привезли меня из-под Ижмы. Вы знаете, что такое Ижма? Слышали когда-нибудь? Правильно. Я тоже не знала, пока меня туда не сослали в тридцать первом году. Одна улица, две церкви, три сотни изб, две тысячи душ, примерно столько же болот вокруг. И одиннадцать ссыльных эсеров, средний возраст сорок два года. Центр террора, бобэ майсэс[34]! То ли они все тут с ума посходили, то ли следователь мой — полный идиот. Чуть зуб мне не выбил, на первом же допросе, заметьте.
— Зуб? — ахнула Ося. — За что?
— За строптивость, — усмехнулась Шафир. — Он меня спросил, признаю ли я себя членом террористического центра. Я ему отвечаю, что, к моему глубокому сожалению, такого центра больше не существует. Он, бедолага, чуть дар речи не потерял. Почему это «к сожалению», спрашивает, аж заикается весь. Да потому, говорю, что сейчас в нём необходимость даже больше, чем в царские времена. Он как раскричится, да долго так, слюной брызжет, по столу кулаком молотит, ну я и сказала ему, что в царские-то времена следователи себе не позволяли таких истерик. А он в меня чернильницей, и метко так, прямо в челюсть.
— Но зачем вам…
— Дразнить собак? А что ж, по-вашему, я должна молча терпеть, когда мальчишка, щенок, кричит на меня? На члена партии с девятьсот шестого года? Я ему в матери гожусь. Я при Советах в девятнадцатом сидела, в двадцать третьем, в тридцать первом, но такого никогда не было.
Она помолчала и добавила совсем другим, усталым и печальным голосом:
— И
