не занималась контрреволюционной деятельностью. Это ошибка.
— Органы не ошибаются. Рассказывайте.
— Мне нечего рассказывать.
— Значит, отказываетесь сотрудничать?
— Я не отказываюсь, — сказала Ося. — Задавайте вопросы, я буду на них отвечать.
— Хорошо. Вопрос первый: что вы думаете о Шафир, своей соседке по камере?
— Она мне помогает привыкнуть к тюрьме, и я ей благодарна. Кроме этого, я ничего о ней не знаю.
— Надзиратели утверждают, что вы целыми днями разговариваете.
— Мы обсуждаем книги. Или пытаемся найти общих знакомых.
— Ну и как, — быстро наклонившись к Осе, спросил следователь, — нашли?
— Ни одного.
Следователь встал, нажал какую-то кнопку на столе, отошёл к окну. Через боковую дверь в комнату вошёл коренастый человек в форме с тремя прямоугольниками на погонах, обменялся взглядом со следователем, подошёл к Осе и принялся бесцеремонно, в упор её разглядывать. Разглядывал он долго, минут пять. Ося опустила глаза, боясь встретиться с ним взглядом, в человеке было что-то неприятное, дикое.
— Почему не взяли фамилию мужа? — вдруг спросил он. — Почему оставили свою фамилию?
Фамилию оставить велел Яник, сказал, что так будет проще, если что. Не зная, что ответить, Ося пожала плечами.
— Говорил я тебе, — сказал следователь, но человек в форме предостерегающе поднял руку, и следователь замолчал, подошёл к столу, открыл ящик, смахнул в него все лежащие на столе бумаги. Через боковую дверь оба вышли из кабинета, и в ту же секунду через вторую дверь в кабинет вошёл конвойный, встал у порога.
Остаток ночи Ося провела сидя на стуле, то задрёмывая и тут же просыпаясь от грозного окрика «Не спать! Не положено!», то бездумно разглядывая гладкую полированную поверхность стола. Утром пришёл следователь, раздёрнул плотные шторы, погасил свет и велел конвоиру: «В камеру».
Шафир расхаживала по камере, накручивала утреннюю норму шагов.
— С боевым крещением, — серьёзно поздравила она.
Выпив в два глотка кружку тёплой воды — следователь пить не давал — и съев свою утреннюю осьмушку, Ося пересказала Раисе Михайловне свой первый допрос. Никаких умных выводов ни Ося, ни Шафир из этого рассказа не сделали, решили посмотреть, что будет дальше. Несмотря на бессонную ночь, спать не хотелось, и настроение было почти праздничным. Допрос оказался не такой уж страшной штукой.
В следующие десять дней Осю вызывали на допрос каждую ночь. И каждую ночь разыгрывался один и тот же спектакль. Осю вводили, следователь здоровался, предлагал Осе сесть и просил рассказать о её контрреволюционной деятельности. Ося отвечала, что рассказывать ей нечего, поскольку такой деятельностью она никогда не занималась. Следователь предлагал подумать, и наступало молчание. Следователь говорил с кем-то по телефону, что-то усердно писал, читал газету, потом приносили ужин — бефстроганов или гуляш с пюре и овощами. От тарелок одуряюще пахло свежей вкусной едой, Ося невольно сглатывала слюну, следователь предлагал поесть, она отказывалась. Поев, следователь исчезал на несколько часов, предварительно выставив в кабинете конвой. «Не спать! — как заведённый повторял солдат, едва Ося опускала голову. — Не спать!» Возвращался следователь утром, свежий, бодрый, хорошо одетый, хорошо пахнущий. Ося смотрела на него сквозь серую пелену, застилавшую глаза после многих бессонных ночей, с трудом соображала, кто это и почему он здесь. «Напрасно вы себя так изводите, Ольга Станиславовна», — с укоризной говорил следователь и делал солдату знак рукой: «В камеру».
Через неделю у Оси начались провалы в памяти. Вдруг оказывалось, что она ничего не помнит о том, что было ночью. Всё труднее было держать себя в руках, окружающие звуки, краски, слова доходили до неё с некоторой задержкой, сначала повисая в воздухе и лишь потом пробивая серую пелену. Она пробовала спать сидя. Конвойный стоял у двери, сзади; если приучить тело оставаться в вертикальном положении, солдат и не поймёт, что она спит. Иногда ей везло, удавалось забыться минут на десять. Как-то раз следователь отпустил её немного раньше, и она спала, лёжа на кровати, целых полчаса до побудки. Раиса Михайловна уговорила Тимофеева, он разрешил Осе сидеть на полу, а не на колченогой табуретке, и в его смену Ося могла дремать по пятнадцать минут кряду между двумя проверками. Но этого было мало. Слишком долго всё тянулось, провалы в памяти возникали всё чаще, и гораздо больше, чем умереть, Ося боялась сойти с ума.
— У них это называется «конвейер», — объяснила Шафир. — Тут главное — уметь отключаться. Тело отдельно, голова отдельно.
Ося не ответила, даже на вздох не оставалось сил.
На двенадцатую ночь, после обычного предложения подумать, следователь сел, достал газету и начал читать. Ося глянула на желтовато-серый газетный лист, за которым укрылся следователь, — по листу полз таракан. Огромный чёрный таракан полз, шурша по бумажному полотну, и становился всё больше и больше с каждым мгновением. Он добрался до самой кромки, перелез на другую сторону, послышался неприятный хруст. Следователь опустил газету — вместо лица у него была жуткая чёрная длинноусая тараканья морда. Ося вскочила в ужасе, закричала отчаянно, конвоир прыгнул на неё сзади, и всё исчезло.
Очнулась Ося на полу, в луже. Человек в белом халате сидел рядом на корточках, считал ей пульс. Слева от него стоял конвойный с ведром, а справа — следователь с растерянным прыгающим лицом и коренастый человек в форме, что приходил на первый допрос. Человек рассматривал Осю с брезгливым любопытством.
— Ничего, — сказал врач, поднимаясь с колен. — Ничего страшного. Отоспится.
— В камеру! — приказал человек в форме.
Конвойный торопливо отбросил ведро, нагнулся, потянул Осю за руку. Вытащив плохо соображающую Осю из комнаты, он повёл её длинным коридором, поддерживая под локоть.
— Сколько времени? — спросила Ося, начисто забыв, что с конвойным разговаривать нельзя.
Он огляделся нервно, ничего не ответил, протащил её до конца коридора, запихнул в стенную нишу, ещё раз оглянулся, шепнул: «Второй час уж», — и снова потащил Осю по коридору. В камере Ося плашмя упала на койку. Ни звука закрываемой двери, ни вопросов Раисы Михайловны она уже не слышала — спала.
3
Два дня Осю не трогали, на третий снова вызвали на допрос, впервые днём. За столом вместо Басина сидел высокий полный круглоглазый человек в форме.
— Я ваш новый следователь, Рябинин, — сказал он, улыбаясь хищной кошачьей улыбкой, и Осе впервые сделалось по-настоящему страшно. — Басин с вами церемонился, я не буду. У меня вы заговорите. Предупреждаю сразу: я имею право применять любые методы воздействия, поэтому советую не запираться. Начнём с простого. У вас есть родственники за границей?
— Если и есть, мне они незнакомы.
— Но вы знаете, как их зовут, где они живут?
— Я ничего
