Женщина сказала ей в спину:
— Вам ещё многому предстоит научиться, и чем быстрее, тем лучше. Начинайте прямо сейчас, не откладывайте. Вот ваш первый урок: нет ничего стыдного в отправлении естественных надобностей.
После завтрака надзиратель сунул в камеру обшарпанную метлу, Ося с готовностью ухватилась за неё, подмела пол, собрала и выкинула мусор. Раиса Михайловна сидела, поджав под себя ноги, наблюдала за Осей с грустной, усталой усмешкой.
— Сколько вам лет? — спросила она, когда Ося, вымыв руки, уселась на койку.
— Двадцать семь.
— В чём вас обвиняют?
— Не знаю, мне не сказали.
— На допрос ещё не водили?
— Нет.
— Ясно. Будут брать на измор. Вы будете сидеть и гадать, за что, почему, строить самые неправдоподобные теории, изнывать от ужаса, а они будут посмеиваться и ждать, пока вы не потеряете всякую волю, пока не превратитесь из человека в студень, неспособный размышлять вообще, а тем более логически. Вот тогда они вас и обработают.
— Я не буду гадать, — сказала Ося. — Я знаю, за что. За мужа.
— А он чем провинился?
— Дворянин. Поляк. Художник.
Раиса Михайловна глянула на Осю с интересом, заметила:
— Для первого раза и для такой интеллигентной барышни вы неплохо держитесь. Всё-таки я дам вам один совет: учитесь терпению, в тюрьме никто не торопится, ни они, ни мы. Вас могут вызвать сегодня, или через неделю, или через месяц, и вам никто никогда ничего не объяснит.
За дверью послышался металлический скрип, Ося вздрогнула, вскочила. Раиса Михайловна пояснила:
— Надзиратель в глазок смотрит. Каждые двадцать минут.
— Зачем? — удивилась Ося.
— А вдруг мы с вами спать ляжем — не положено. Или, ещё хуже, удавиться вздумаем, сами решим, что нам с нашей жизнью делать. Разве они могут такое позволить!
Она замолчала, задумалась. Ося тоже молчала, хотя спросить хотелось о многом. Дверь снова отворилась, надзиратель крикнул:
— На прогулку!
Раиса Михайловна встала, заложила руки за спину, пошла к двери. Ося пристроилась следом. Гуляли во дворе, в том самом, на который привезли Осю прошлой ночью. Двор был заасфальтирован, ни единого ростка не пробивалось сквозь жирную чёрную корку. Гуляли по периметру: Ося, Раиса Михайловна и ещё с полдесятка женщин, с интересом поглядывавших на новенькую. Разговаривать не разрешалось. После трёх кругов надзиратель вернул их в камеру.
Раиса Михайловна уселась на железную табуретку, по-турецки поджав под себя ноги, объяснила Осе, что к стене прислоняться не разрешают, а в такой позе меньше устаёт спина. Ося села на второй табурет, хромоногий, деревянный. Сидеть было неудобно, она сползла на пол, прислонилась спиной к кровати. За дверью снова лязгнула, открываясь, заслонка глазка.
— На полу сидеть запрещается, — рявкнул надзиратель и ушёл.
— Теперь начинается самое трудное, — сказала Раиса Михайловна. — Знаете, что самое трудное в тюрьме? Две вещи. Научиться спать и научиться убивать время. Что вы улыбаетесь? Вам это не кажется трудным? Я вам расскажу сейчас, как тут проходит ночь. В девять часов тушат свет, и мы должны лечь. Вот легли вы на жуткий вонючий тюфяк, закрыли глаза, и начинают мелькать перед вами лица ваших близких и дорогих, начинает вспоминаться прежняя жизнь. Если вы слабый человек — приметесь рыдать в голос, если осталось в вас ещё немного силы — будете плакать молча, слушать, как другие рыдают. Так промаетесь вы часа два-три, потом начнёте задрёмывать. И тут же — щёлк, надзиратель свет включил, бум — заслонку открыл, в глазок посмотреть. А с головой укрываться нельзя, даже руки под одеяло нельзя убирать, вдруг вы там под одеялом онанируете или петлю на шее затягиваете. Потом снова щёлк — выключил свет, бум — закрыл заслонку, пошёл к соседней камере. Ночью тихо, на железных галереях звук далеко разносится, ещё камер пять вам слышно будет: щёлк, бум, щёлк, бум. Пока он обход свой закончит, пора уже по новой начинать.
Она достала из-под подушки кисет, крошечный кусочек газеты, умело свернула самокрутку, затянулась и заговорила снова:
— А тут на допрос кого-нибудь вызвали, конвойный пришёл. Он не надзиратель, войлочных туфель у него нет, сапогами так по железу гремит, на Василеостровской слышно. Потом под дверью встанет и сопит, разбирает, малограмотный, что у него в бумажке написано, в эту камеру ему или в следующую. А ты лежишь и ждёшь — за тобой или пронесло. Наконец, дочитал, открыл дверь, свет включил, кричит: «Кто на букву О?» Фамилию называть запрещено, не дай бог, в соседней камере кто услышит. Та, что на «О», встаёт, к выходу пробирается. Если в общей камере — половину перебудит. Наконец, вывел её конвоир, дверью бухнул, по коридору ведёт. То ключами звенит, то пальцами щёлкает, чтобы все знали — по этому коридору арестованную ведут, сюда не соваться, чтобы две арестованных, упаси боже, не встретились, конспиративным взглядом не обменялись. Только они ушли, а надзиратель уже снова под дверью, опять в глазок заглядывает. И так до утра. А днём не то что спать, даже лежать нельзя. Только сидеть да стенку разглядывать. Так что день получается долгий, ох долгий…
Она замолчала, выбросила крошечный окурок в унитаз.
— Зачем… им это? — спросила Ося, чувствуя, как рассыпается в прах всё её бесстрашие и мужество.
— А затем, милая девочка, что после недели-двух такой жизни, особенно если в общей камере, с уголовниками, с оправкой дважды в день, вы им подпишете всё что угодно, хоть про себя, хоть про испанского короля. Следователю и работать не надо будет, вы ему, как спелое яблочко, прямо в руки свалитесь.
— Я ничего не подпишу, — упрямо сказала Ося. — Я не буду никого оговаривать.
Шафир улыбнулась снисходительно, чиркнула спичкой, затянулась с явным удовольствием. Надзиратель снова шваркнул заслонкой.
— В этом Тимофееве человека ещё не вытравили, — заметила Шафир. — Долго держится. Других куда быстрее обламывают. Вы курите?
— Нет.
— Они записали, что нет?
— Меня не спрашивали.
Раиса Михайловна оживилась, попросила:
— Окажите мне услугу, попросите надзирателя купить вам папирос в ларьке. У вас были деньги, когда вас забрали?
— Пятьсот рублей. Больше не разрешили.
— Пятьсот рублей — деньги немалые. Обычно разрешают по пятьдесят в месяц. Вам будут носить передачи?
— Нет, — не глядя на Шафир, ответила Ося. — У меня никого нет, кроме мужа, а его уже сослали.
Раиса Михайловна слезла с табуретки, заглянула Осе в лицо, велела:
— Вот что, девочка, расскажите-ка мне всё. С начала до конца и со всеми подробностями. Времени не жалейте, время — это единственное, что у нас есть в избытке.
Ося начала рассказывать, сначала неохотно, коротко, из вежливости, но постепенно увлеклась и
