три — мужчина забрал мой рюкзак, через четыре Корнеев сжалился надо мной, и мы устроили привал, снова сделали по паре глотков из корнеевской фляжки, погрызли сухарики.
— Я, кажется, забыл представиться, — сказал мужчина. — Меня зовут Алексей Григорьевич, можно просто дядя Лёша.
Я кивнул, он поглядел на меня задумчиво, продолжил:
— Чтобы идти дальше, мне придётся завязать вам глаза. Гостей мы приводим к себе только с завязанными глазами, таковы правила.
— А Корнеев? — спросил я.
— Володя не гость, он — друг, — сказал мужчина, доставая из кармана широкий чёрный платок. — Обсуждению этот вопрос не подлежит. Если вы не согласны — мы немедленно поворачиваем обратно.
— Но как я пойду с завязанными глазами?
— Я буду направлять вас, — сказал мужчина, протягивая мне толстую короткую верёвку. — Займёт некоторое время, но, как правило, привыкают достаточно быстро.
Возможно, другие гости и вправду привыкали быстро. Я же так и не привык и, если бы не Корнеев, который меня всё время поддерживал и направлял, наверное, не дошёл бы. Ощущение времени и пространства я потерял очень быстро, просто шёл покорно и бездумно туда, куда направляла меня верёвка и корнеевская могучая рука. В какой-то момент мы резко свернули вправо, и я почувствовал, как земля под ногами начала уходить вниз. Мне показалось, что спускались мы очень долго, потом ещё дольше шли по очень узкому месту, вроде коридора. Я знал, что место узкое, потому что, спотыкаясь, касался стены то одним, то другим плечом. Было странно тихо, только снег слабо поскрипывал под ногами, и Корнеев сопел за спиной. Плотный, всё усиливающийся запах мокрой земли и мокрой шерсти забивал ноздри.
В какой-то момент мы вдруг остановились, и с меня сняли снегоступы. Я почувствовал под ногами твёрдую утоптанную землю, идти стало немного легче. Спустя ещё какое-то время мне сделалось жарко, я расстегнул анорак, Корнеев шепнул мне прямо в ухо:
— Всё уж, рукой подать.
— Значит, ты врал мне, Корнеев, — сказал я. — Значит, ты здесь бывал.
Он не ответил, отпустил мой локоть, отстал немного. Я начал считать шаги, счёт возвращал пространство и время. На восемьсот тридцать втором шаге Алексей Григорьевич остановился, я налетел на него, он поддержал меня, усадил на что-то низкое и жёсткое, предупредил: «Возможно, когда я сниму повязку, у вас закружится голова», — и сдёрнул с моих глаз платок.
— Добро пожаловать в Тот Город, — сказал кто-то у меня за спиной.
Глава пятая
Следствие
1
Надзиратель ушёл, ступая всё так же неслышно. Ося сделала нерешительный шаг, огляделась. В тусклом свете зарешеченной лампочки проступили сводчатые каменные стены в грязных подтёках, маленькое окошко напротив двери, асфальтовый пол. Две железные кровати стояли у левой стены, откидной столик с двумя табуретами — у правой. Трёхметровый потолок, несоразмерно высокий в крошечной комнате, делал камеру похожей на поставленную на попа трубу. Пахло махоркой, потом и плесенью. Прямо под окном торчала из стены крошечная раковина, справа от неё на массивном чугунном основании открыто стоял унитаз.
На ближней кровати кто-то лежал лицом к стене, укрывшись кожаной курткой поверх одеяла. Дальняя кровать была пуста. Ося подошла поближе, потрогала слежавшийся, грязный, неприятно пахнущий соломенный тюфяк. Морщась от брезгливости и сердясь на себя за это непозволительное больше чувство, она достала из узла простынку, застелила тюфяк. В камере запахло лимоном: по давней, матерью ещё заведённой привычке в ящике с бельём всегда лежала сушёная лимонная кожура. Ося села, заплела волосы в косу — шпильки тоже забрали.
На стене над кроватью висели правила в деревянной рамочке. Она начала читать, но терпения не хватило на бесконечные «Заключённые обязаны…» и «Заключённым запрещается…». Успею ещё, решила она, укладываясь. В очередях рассказывали, что люди ждут суда или этапа годами. Может, и ей придётся сидеть здесь долгие месяцы. Может, и Яник ещё здесь. Интересно, где находится мужское отделение? Что будет, если она возьмёт и громко, на всю тюрьму крикнет: «Ян Тарновский»? Но крикнуть она не решилась — и побоялась навредить Янику, и пожалела спящую рядом женщину: в тех же очередях ходили жуткие рассказы о том, как заключённым сутками не давали спать. Ося никогда не верила до конца этим рассказам, но и забыть их не могла. Вот теперь и узнаешь, сказала она сама себе, закрыла глаза и принялась за работу: собирать себя в существо, не пробиваемое ни страхом, ни болью, ни голодом, способное пережить этот ад и найти Яника. Потому что Яник выжил, в этом она была уверена.
«Подъём, подъём!» — закричали совсем рядом, и тут же тишину прорвало, как плотину. Сотни женских голосов заговорили, закричали, заплакали, заспорили, запели: слева, справа, сверху, снизу. Соседка села на кровати, внимательно посмотрела на Осю.
Ося тоже села, опустила смущённо голову, разглядывала украдкой немолодую, коротко стриженную, худую женщину, бледную голубовато-серой нездоровой бледностью.
— С воли? — хрипло спросила женщина.
Ося кивнула.
— Первый раз?
Ося кивнула снова.
Женщина откашлялась, встала, натянула через голову холщовую юбку, надела серую блузку, тщательно, до самого горла застегнула пуговицы и только потом представилась:
— Здравствуйте, товарищ. Я Шафир Раиса Михайловна, член ЦК партии социалистов-революционеров.
— Ольга… Ярмошевская, — запнувшись, пробормотала Ося, пожимая сухую жёсткую руку.
— Вы коммунист?
— Нет.
— Сочувствующая?
Ося не ответила. Сразу после ареста Яника в одной из первых её тюремных очередей женщина рассказывала шёпотом, как мужу в камеру подсадили старого знакомого, как он обрадовался, разговорился, разоткровенничался и как пытался повеситься, обнаружив, что все его откровения аккуратно, почти дословно записаны следователем.
— Боитесь, что я стукачка? — усмехнулась женщина. — Не бойтесь. Я член ПСР с девятьсот шестого года. Это мой шестой арест. Два царских, четыре советских. Должна вам сказать, что в царских тюрьмах сидеть было намного приятней.
Дверь заскрипела, отворяясь. Вошёл надзиратель с огромным медным чайником в руке.
— У новенькой нет кружки, Тимофеев, — сказала женщина, и Ося удивилась свободе тона и обращения.
— Из одной пейте, — буркнул надзиратель, наливая кипяток в большую жестяную кружку, стоящую на откидном столике.
— Из одной мы пить не будем, ты ей пока в мою миску налей. А к обеду принеси, — приказала женщина, и к несказанному Осиному изумлению надзиратель плеснул кипятка в такую же жестяную глубокую миску, положил рядом два небольших куска хлеба и вышел.
— Не надо их бояться, — словно читая Осины мысли, сказала женщина. — Они ведь тоже люди подневольные, их учат выполнять приказы, причём бездумно, — вот вы и пользуйтесь, приказывайте.
Она улыбнулась, прошла в угол, к унитазу, уселась на него с царственным видом. Ося смутилась, покраснела, отвернулась.
