луч фонаря забегал по вагону, выхватывая лица вожатых и ноги и руки спящих детей. «Кто тут старший?» – «Я старший!» – «Выйдите к нам!»
На перроне – и на этой станции тоже не горели фонари, и он не знал её названия – его ждали двое, один молодой, суровый, скуластый, в военной форме, перетянутый ремнями, с нашивками на рукаве, другой в синей рабочей робе с нагрудными карманами, пожилой, усатый, с морщинистым добрым лицом, в его опущенной руке был фонарь.
– Капитан Касатонов, – отрывисто сказал военный. – Вы Лев Маркович?
– Здравствуйте, – сказал он военному со своей всегдашней мягкой вежливостью. – Что случилось?
– Будите детей, перейдёте в другой поезд.
– Зачем? – не понял Лев Маркович. – Мы едем в Минск.
– Дети эвакуируются в Мордовию.
– Как в Мордовию? – снова не понял Лев Маркович. – Вы о чём говорите? Это ошибка. Мы возвращаемся в Минск, дети из Минска.
– В Минск возврата нет, – сказал военный, прямым взглядом глядя в лицо Льву Марковичу. Взгляд у него был властный, неприязненный, и говорил он не терпящим возражений тоном. – Бомбили сегодня Минск. Вывозят детей из Минска, а вы хотите в Минск. Будите детей, времени мало.
– Но как же в Мордовию? – с недоумением спросил Лев Маркович. – Ведь родители ждут детей в Минске.
– Родителям сообщат, – коротко отвечал военный, раздражённый тем, что он считал пустой тратой времени на разговоры. – Выводите немедленно детей, я вам говорю.
– Товарищ учитель, давайте, поспешайте, – сказал, сочувственно глядя на него, железнодорожник. – Времени правда мало…
– У нас с собой ничего нет, ни одежды, ни еды, – сказал Лев Маркович. – Как же мы поедем в Мордовию?
– Не волнуйтесь, дорогой товарищ учитель, вас будут кормить на станциях, – сказал железнодорожник. – Телефонограммы на станции по всему пути следования отправлены.
– Вот вам проездные документы. – Военный достал из висящей на боку плоской кожаной сумки два листка бумаги. – Тут мандат на питание в пути тридцати пяти человек и путёвка на вас и детей в Белорусский детский дом в Саранске.
21
Рабби Моисей Аарон потушил в синагоге свет и в темноте стоял у окна, глядя на улицу.
Он не торопился уходить, хотя знал, что дома жена ждёт его к ужину. Да, пора было идти домой, но это было так, как будто старая синагога сама удерживала его, не отпускала, просила побыть в ней. Он любил синагогу, любил её вечернюю тишину, любил скамьи тёмного дерева, отполированные до блеска задами сидевших на них нескольких поколений хасидов, любил старые белые стены в паутине трещин, которые когда-то оштукатурил его отец, рабби Давид Соломон; но больше всего любил старые книги в чёрных переплётах толстой кожи с золотым тиснением, которые стояли на полке, прислонившись друг к другу, как прислонялись друг к другу во времени кобринские рабби, происходившие от цадика Моше Аарона бен Исраэль Полиера, положившего начало династии; а за ним шли его внук Ной Нафтали и правнук Давид Соломон, отец Моисея Аарона. Мудрость их была здесь, на жёлтых, испещрённых чёрными знаками древнего языка страницах «Маамарим Теhорим» и «Амарот Теhорот»; по утрам рабби приходил в синагогу, отпирал дверь и, раскрыв большую книгу на пюпитре, задумчиво читал изречения своего прапрадеда, цадика Моше Аарона.
Но пора было идти домой, раввин застегнул пальто, медленно провёл по бороде большой ладонью с толстыми ревматическими пальцами и пошёл через тёмный, плохо освещённый город с новыми названиями улиц. Он плохо запоминал новые названия. Всю жизнь, а он жил в Кобрине уже сорок лет, площадь была Рыночной, но пришли русские и переименовали её в площадь Свободы. Какой такой свободы? Для рабби все эти люди были эвед нирца – рабы с проколотым ухом; известно, что раба, отказывающегося выйти на свободу, приводят к двери с мезузой и прокалывают ему ухо. Так и эти люди, они ушли от своего фараона, но не на свободу, а к другому фараону, ещё более жестокому, чем прежний; кичась своей свободой, они по приказу совершали человеческие жертвоприношения и хором твердили славословия фараону, его слугам и самим себе.
Эти деятельные люди переименовали все улицы в городе. В этом они превосходили поляков, которые тоже переименовывали улицы, но не все. Полякам достаточно было дать польские названия нескольким улицам в центре, и они чувствовали себя удовлетворёнными. Русские переименовывали всё подряд; рабби ждал, что они переименуют и город, но этого пока не случилось.
Пинская улица в Кобрине всегда была Пинской улицей. Двадцать лет назад пришли поляки, и она стала улицей 3 Мая. Два года назад пришли русские, и она стала Первомайской. Похоже, поляки и русские вели спор, что важнее, третье мая или первое мая, но для рабби их спор не имел никакого значения, ему были безразличны аргументы сторон.
У рабби от новых названий болела голова.
Чем плохо, что улица называется Пинской, если она ведёт в Пинск?
Если же улица ведёт в Брест, то она Брестская; какая честь польскому министру в том, что евреи в Кобрине будут ходить по улице Перацкого? Кто такой Перацкий? В Талмуде о нём ничего нет, хасиды его не знают. Но пришли русские, отменили Перацкого и назвали улицу Советской.
Только речка оставалась не переименованной – Мухавец.
Голова у рабби болела ещё от того, что в городе целый день громко звучали русские песни. Солдаты из штаба армии, разместившегося в Кобрине, повесили на столбы репродукторы, из них на городок с утра до вечера лилась музыка, иногда она прерывалась голосом диктора, который громогласно сообщал новости строек и колхозов. Рабби не мог понять, зачем такой шум, почему все должны знать новости колхозов на Дальнем Востоке, почему они не могут слушать радио у себя дома?
«Как так можно жить, евреи?» – спросил себя рабби, задумчиво глядя в тёплую темноту летней ночи, из которой доносились лай собаки и далёкое мычание коровы.
Одни приходили с одной стороны, другие с другой; одни ставили памятник Костюшко, другие Ленину; никто не спрашивал евреев, хотят ли они ходить по Интернациональной улице или улице Суворова; а евреи как ни в чём не бывало жили в Кобрине как всегда, покупали рыбу в Фишцентрале, ходили по субботам в синагогу и на Пасху ели мацу.
– Рабби! Рабби! – услышал он за спиной.
Он остановился и медленно, степенно обернулся. В темноте – уже стемнело, а фонарей на улице не было – он увидел, как с другой стороны улицы метнулась к нему чёрная фигура. В свете ясной луны различил в темноте лоб в морщинах, острый нос и бороду. Это был Мотя Зальцман.
Он ждал, чтобы Мотя приблизился к нему.
И вот
