тот стоял перед ним в картузе и длинном чёрном пальто, с бледным лицом и взволнованными глазами.
– Что, Мотя? Что у тебя случилось? Все здоровы?
– Подождите, рабби, дайте отдышаться. – Он правда тяжело дышал, грудь вздымалась, ноздри раздувались. – Я бежал за вами от самой синагоги.
Рабби подумал, что он шёл не спеша – он никогда никуда не спешил, да в Кобрине спеши не спеши, всё равно придёшь куда хочешь через десять минут, – а Мотя бежал всю дорогу и не мог догнать его.
Это было удивительно. Но жизнь состоит из удивительных вещей.
– Рабби, вы знаете, что я сейчас видел?
– Что ты видел?
Они стояли в темноте на глиняной улице, по бокам улицы были канавы, заросшие травой, в лунном свете улицу прыжками пересекла лягушка, за заборами в домах тускло горели окна. Рабби знал, что происходит за каждым окном, за сорок лет в Кобрине он узнал здесь всех евреев, он знал запах их кухонь, тепло их печей, знал их жён в париках, их сыновей, уезжавших в Варшаву, их дочерей, их младенцев. Знал торговцев, нищих и молодых сионистов с горящими глазами – они собирались на собрания в лесу, читали Жаботинского и сразу после прихода русских все вместе уехали в Вильно, чтобы оттуда ехать в Землю обетованную.
– Я видел немцев, рабби!
Мотя Зальцман сказал это с широко раскрытыми глазами, которые светились странным светом на его заросшем бородой лице. Борода у него состояла из коротких жёстких завитков, как у египетского фараона на старинной картинке. Такая же у него была шевелюра, но сейчас она была скрыта картузом.
Он сказал это, вдруг понизив голос, словно хотел скрыть страшную весть от тёплой, ласковой темноты вокруг, от домов с тускло светящимися окнами, от евреев, которые сейчас садились за столы, чтобы поужинать рыбой, картошкой, овощами.
– Где ты их видел?
– Они ехали по Пинской на мотоцикле. Двое, в касках. Видел близко, вот как вас сейчас! – Мотя протянул руку и почтительно коснулся пуговицы на пальто рабби.
– Это точно были немцы? Может быть, это были русские?
– Это были немцы. У русских зелёная форма, а у немцев серая. У русских красные звёзды, а у этих на касках маленькие чёрные орлы. Там фонари. Я хорошо их рассмотрел.
– А они тебя видели?
– Да, они меня видели, посмотрели на меня.
– И что они тебе сказали? Или ничего не сказали?
– Один посмотрел мне прямо в глаза, засмеялся и сказал: «Юд!»
– Ну что ж, – подумав, сказал рабби, – это должно было случиться. Я этого ждал.
Он действительно ждал этого с утра, когда с запада донёсся протяжный тяжёлый гул; он, как и другие евреи, видел, как днём над городом пролетели самолёты, сначала в одну сторону, потом в другую; и он видел, стоя у окна синагоги, как по городу с рёвом и железным грохотом промчались один за другим тридцать русских танков, в открытых люках которых неподвижно стояли солдаты в чёрных шлемах. Они прогрохотали по Кобрину с такой скоростью, что рабби стало ясно, что там, на границе, происходит что-то очень серьёзное; на тротуаре стояли евреи и молча смотрели на несущиеся танки.
А теперь по городу проехали немецкие мотоциклисты.
Только один мотоцикл, только двое в касках; русские танки, немецкие мотоциклы были безразличны рабби.
«Это война Гога и Магога», – подумал он.
Ничего больше не говоря, он так же медленно и степенно, как прежде, пошёл к своему дому. Мотя поспевал за ним, всё время отставая на полшага. В этом снова была загадка, потому что рабби не торопился, а Моте приходилось спешить; а ведь он был не ниже рабби, и шаг у него не короче. Но рабби уже давно знал, что в физическом мире жизнь полна удивительных вещей; однажды он, как Ной, видел голубя с масличным листом в клюве, хотя в окрестностях Кобрина не было моря; в другой раз навстречу ему из мясной лавки Ашкенази вышел маленький курчавый человечек, чьи короткие ножки были обтянуты полосатыми брючками; он узнал в нем дибука[28], мучившего его отца. Было у рабби и тайное знание, которое он скрывал от людей, не желая смущать их; он мог беседовать со своим прапрадедом Моше Аароном, могила которого была на еврейском кладбище на окраине Кобрина, и мудрый цадик ясным отчётливым голосом из могилы давал ему советы и открывал будущее. Но он не докучал прапрадеду вопросами, да и зачем человеку знать будущее?
Когда он молодым раввином только приехал в Кобрин из Варшавы сорок лет назад – Пинская улица тогда была, как ей и положено, Пинской, а Рыночная площадь Рыночной, и никому из евреев не приходило в голову, что эта изрытая ямами площадь станет площадью Свободы, – он по-одному ответил бы на этот вопрос; а теперь по-другому.
– Что нам делать, рабби? – тихий, растерянный и как будто удаляющийся в ночи голос Моти прозвучал за его спиной.
Рабби не обернулся и ничего не сказал в ответ, а продолжал, медленно и равномерно переставляя ноги, идти по тёмной улице к своему дому.
Он не обернулся, потому что ему было жалко этого взволнованного, трясущегося от страха и возбуждения еврея, прибежавшего к нему с новостью, которую евреи Кобрина ждали и боялись услышать; ему было жалко евреев, трудовой, чтящий память отцов, молящийся Б-гу народ, перескакивавший с идиша на иврит и с иврита на идиш; он жалел их, видя их бедность, из которой им никогда не выбраться, жалел их, когда видел их опущенные над молитвенниками головы в синагоге, жалел их за выпавшую им долю быть людьми и евреями.
Он знал, что происходит с евреями в Польше, ему сначала писали из Варшавы родственники и знакомые, а потом письма перестали приходить, но слухи-то приходили; знал он и о том, как приходят за людьми по ночам.
Рабби знал, что во всём обвинят евреев. Когда тридцать лет назад сожгли Брест, чтобы он не достался немцам, поляки обвиняли в этом евреев; и сейчас, проходя в дневные часы по Кобрину, он слышал за спиной: «Жиды, из-за вас война!» Это говорили люди, которые прежде с уважением относились к нему и, встречая его, почтительно кланялись на улицах. Но рабби знал, что война вытаскивает из людей самое худшее, что в них есть.
Живой, тёплый, маленький, грязноватый Кобрин был его миром, круглым и вечным, над которым летали не железные птицы с бомбами, а бесплотные ангелы со свитками Торы, миром, где еврейские мужчины из поколения в поколение склонялись над столами, читая 613 заповедей, где еврейские женщины отделяли халу от теста, миром, где он, рабби, изо дня в день
