истово молился Б-гу и учил своих хасидов, что не отрицание нечистого мира, а его преображение через святость и радость их путь. И тогда они пели все вместе, и громкое их пение поднималось к потолку синагоги и выше, выше, в небо, где его с улыбками на седобородых лицах слушали прапрадед, и прадед, и дед, и отец рабби в окружении сотен цадиков.
Окружили нас со всех сторон, теснят нас, грозят нам в нашей слабости, в нашем бессилии.
«Господи, народ твой сирота без Тебя среди зверей сих. Не оставь народ Твой».
Раньше вестниками будущего к рабби Моисею Аарону прилетали птицы, прибегали звери или появлялись кометы на небе, а теперь приехали двое в касках на мотоцикле.
22
В темнеющем вечернем небе прошёл со снижением полутораплан И–153 и исчез за лесом. Там был аэродром Пружаны.
Курносов вышел из леса и увидел перед собой обширное зелёное поле со стоящими в разных его концах самолётами.
На месте деревянного ангара было чёрное пятно с разбросанными по нему обуглившимися кирпичами и обломками брёвен. Ангар сгорел дотла.
У деревьев на краю леса пулемётным огнём были срезаны ветви. Но мачта с конусом, показывающим направление ветра, без повреждений пережила три налёта, очереди самолётных пулемётов её не задели.
Полковник Белов стоял на крыльце маленького деревянного зелёного дома. Он был молод, чуть больше тридцати, принадлежал к той когорте молодых офицеров, которые быстро поднимались в последние годы по лестнице званий по причине, которую все знали, но о которой предпочитали не говорить. Исчезновение авиационных – и не только авиационных – комбригов и комкоров было покрыто абсолютным, глухим молчанием; только, может быть, ночью, в постели с женой, кто-нибудь из этих молодых полковников мог сказать об исчезнувшем командующем; да и не всякой жене можно было сказать, тут требовалась высшая степень близости и особенное, смертельное доверие.
День шёл к концу. Это был очень длинный день, который в сознании полковника Белова растянулся так сильно, что бывшее утром казалось ему бывшим много дней назад; и, хотя он был профессиональный военный и готовился к войне, всё сознание его было сотрясено тем, что происходило с ним и его лётчиками с четырёх часов утра, когда на аэродром Пружаны пришли десять «Хейнкелей–111».
Из 55 самолётов его полка у него оставалось 17.
Он пожал руку Курносову и сказал: «Иди поешь, тебя покормят».
Курносов прошёл по тёмному коридору в дальний конец дома, в комнату, где на столе на тарелках лежали бутерброды с колбасой и сыром и стояли два больших термоса. Хотя за целый день он не ел ничего, кроме ломтя чёрного хлеба, есть ему не хотелось. Он положил шлем и очки на стол, сидел со стаканом чая в руке и отхлёбывал мелкими глотками, чувствуя тупую ноющую боль в боку и усталость во всём теле. «Помотались мы сегодня с тобой, Александр Петрович», – сказал он самому себе и посмотрел на часы. И ему тоже казалось – как очень многим военным в этот день в ЗапОВО, – что день тянется бесконечно и что из Минска он вылетел пропасть времени назад. Было двадцать один двадцать, секундная стрелка короткими скачками уходила на новый круг, взгляд Курносова заторможенно следил за её движением, чай в гранёном стакане приятно грел руку, когда его чуткий опытный слух услышал гул сразу многих авиационных моторов; опять идут, опять они. Он поднял голову и посмотрел в окно, и в этот момент гул усилился до рёва и что-то страшно грохнуло, словно кто-то гигантской палкой бешено ударил по крыше. У него заложило уши. Табуретка с сидевшим на ней Курносовым подскочила, стёкла в окне вылетели и мелкой кашей осколков упали на бутерброды. Стакан с чаем выпрыгнул у него из руки и, набирая скорость, помчался в угол. Курносов схватил со стола шлем, выбежал в коридор и увидел, как в дальнем его конце обрушиваются доски потолка.
Полковника Белова на крыльце уже не было. По аэродрому с криками бежали люди. Они кричали: «Воздух! Воздух!» Там и тут в разных концах поля в тёмном воздухе летней ночи возникал огонь пожара; низко, прямо над головами бегущих людей, прошёл показавшийся Курносову огромным двухмоторный самолёт, и было отчётливо слышно, как стучат его пулемёты. Самолёт был не один, вслед за ним вниз, на штурмовку, уже шёл следующий, такой же большой, массивный, тяжёлый, а другие вставали в круг над аэродромом и наполняли уши Курносова и его мозг рёвом своих моторов. Это были двухмоторные «Мессершмитт–110», он никогда раньше не видел их.
Это был первый из трёх следующих один за другим налётов, которые ему предстояло пережить в ближайшие пятнадцать минут.
Было темно, по краям аэродрома догорали самолёты. В колеблющемся свете скользили фигуры людей, слышались рассеянные, нечёткие голоса. Встав с земли, держа шлем в руке, открыв рот и сглатывая с трудом, Курносов стоял на краю аэродрома и видел повалившуюся мачту с указателем ветра. Ближайший к нему самолёт, И–16, был рассечён надвое. Пробоины опоясывали его короткий фюзеляж, в хвостовом оперении зияла дыра размером с кулак, створки капота были сорваны и, помятые, валялись под самолётом.
Лётчики собирались у зелёного домика с обвалившейся крышей и висящей на одной петле дверью. Они тихо переговаривались. «Игнатьев не вернулся». – «Я его видел час назад, он взлетал». Урча мотором, подъехал грузовик с открытым кузовом, из дома вышел полковник Белов, он нёс перед собой, держа древко двумя руками, свёрнутое знамя, а вышедший вслед за ним офицер нёс под мышкой сейф с документами. Началось движение, люди полезли в кузов, те, что уже были в кузове, сверху протягивали ладони. Полковник Белов поставил знамя в угол кузова и сел на сейф. «Все залезли, товарищи?» Он постучал ладонью по крыше кабины: «Поехали!» Не зажигая фар, тихо урча мотором, переваливаясь на ухабах и корнях, полуторка медленно пробиралась в темноте к шоссе; Курносов сидел в кузове на полу у борта и видел за деревьями, в густой темноте летней ночи, догоравшие самолёты.
Ехали по шоссе быстро, проезжали тёмные деревни, а вверху, в небе, гудели самолёты, звук двигался на восток, и Курносов подумал устало сквозь полусон: «Ночью летают, сволочи»; грузовик замедлил ход, на обочине замелькали тени. В сгущении тьмы он теперь угадывал человеческие фигуры. Люди шли с чемоданами, мужчина в сапогах катил перед собой тачку на деревянных колёсах, в которой на сваленном в кучу тряпье спал маленький мальчик, за тачкой шла женщина, у которой через плечо были переброшены связанные мешки, опустив голову, шла лошадь, за
