тогда, когда погасил свет. Низкая спелая дыня луны висела напротив окна. Восковой лунный свет, падавший на скуластое лицо девушки, словно бы успокаивал кашель. Дождавшись, пока Мила задышит ровно, я опять пошел в ванную: теперь, наконец, можно было помыться и мне.
XL
Проснулся я оттого, что Мила дрожала. Мы лежали с ней под одним одеялом, и я спросонья не сразу сообразил, кто это скулит и шевелится рядом, стараясь прижаться ко мне всем озябшим трясущимся телом.
Потом вспомнил все: и то, как оживлял эту девчонку в овраге, как мыл-оттирал ее, как потом мылся сам, напустив полную ванну горячей воды – давно не испытывал я такого блаженства – и как, уже падавший с ног от усталости, заснул на тахте рядом с Милой.
А вот сейчас она так прижималась ко мне, так дрожала, как будто лишь я мог ее отогреть.
– Ну-ну, успокойся. – Я обнял ее за худые дрожащие плечи. – Еще не хватало, чтоб ты простудилась.
Но зубы ее продолжали стучать, и крупный озноб сотрясал ее тело. Хотя кожа Милы была холодна – но из глубины тела шел жар: я чувствовал его и ладонями, и всею, что называется, кожей. Время от времени Милу бил кашель, и было слышно, как хрипят ее легкие. «Дела нехорошие, – думал я, все сильней прижимая к себе ее гибкое и беспокойное тело. – Мало того, что у нее лихорадка – судя по хрипам, вполне может быть и чахотка…»
Но Мила хотела не просто согреться. Ее ноги сплетались с моими, а руки жадно обшаривали меня. И она уже не скулила, а томно постанывала, хотя глаза ее до сих пор были закрыты. Казалось, она не могла удержать нарастающий жар, что распалял изнутри ее тело, и, даже сонная, жадно искала того, с кем могла поделиться огнем.
Что я мог сделать? Я был и сам уж неволен в себе. Все вершилось без нашего согласия – словно мы с Милой были игрушками в чьих-то руках. Меня самого вроде больше и не было: был горячий туман в глазах, запаленное наше дыхание, путаница из рук и ног – и еще был ритмический поскрип тахты, которая стукалась в стену. Мила визжала, царапалась, била меня кулаками. Потом вдруг она закричала пронзительно – словно кошка, которую режут живьем! – а ногти ее, обрывая остатки обоев, отчаянно, словно в агонии, заскребли по стене…
– Что это было? – спросила она, еще часто дыша. – И кто ты такой?
– Хороший вопрос. – Я тоже дышал запаленно и хрипло. – Действительно: кто я такой?
Какое-то время мы с Милой смотрели друг другу в глаза. Ее взгляд был испуганным и восхищенным. Потом она снова спросила:
– Ну а зовут тебя как?
– Зовут-то Григорием – только хрена ли толку?
Мила захохотала.
– Григорием?! То-то, смотрю, ты похож на Распутина! – повалившись на спину и высоко задрав смуглые ноги, она продолжала смеяться. Потом замолчала и тихо серьезно сказала:
– А знаешь, Распутин, такого кайфа, как сейчас с тобой, у меня давно не было. Ты – просто супер!
Вдруг симпатичная мордочка Милы сморщилась, словно от боли.
– Блин, нескладуха! Я ж тебе не говорила?
– О чем?
– Ну о чем… О болезни своей.
– Ты про СПИД?
Мила закрыла лицо руками и жалобно крикнула:
– Только по морде не бей, хорошо?
– Да не волнуйся ты, дурочка, – поспешил я ее успокоить. – У меня та же самая хворь.
– Нет, правда?! У тебя тоже спидюшник? Вот клево! – обрадовалась девчонка. – Выходит, мы с тобой друг для друга – находка?
– Выходит, что так.
– Ну, блин, дела – до чего ж нам с тобой повезло!
Теперь вместе с ней засмеялся и я. Вот уж не думал, что известие о смертельной болезни способно кого-нибудь развеселить. А Мила, похоже, была просто счастлива. Она смеялась и прыгала по скрипящей тахте, словно малый ребенок.
– Ну ладно, – наконец успокоившись и отерев вспотевшее лицо одеялом, проговорила она. – Расскажи, как спидюшник-то подхватил? Тоже колешься? Или ты, может, пидор?
Тут она спохватилась, прикрыла ладошкою рот и хихикнула:
– Нет, на пидора ты не похож…
– И на этом спасибо, – ухмыльнувшись, ответил я ей. – Как я заболел? Это история долгая. Как-нибудь, может, и расскажу, а сейчас неохота.
– Как знаешь, – вздохнула она. – Слушай, а лет тебе сколько?
– Полтинник.
– Ни фига же себе! – удивленно присвистнула Мила. – Я думала, столько и не живут…
– А тебе самой сколько? Двадцать?
– Почти угадал: девятнадцать.
– Живешь одна?
– Одна. Папка с мамкой разбились в аварии, когда я еще в детский садик ходила. Раньше я жила с теткой, такая, блин, выдра…
– Тетка-то?
– Ну… Ждет, небось, не дождется, когда я подохну. Уродина!
Мила плюнула в угол и смачно выругалась.
– Ого! – восхитился я. – Так, пожалуй, и я не сумею.
– Учись, пока я жива…
– Ты сама-то хоть школу окончить успела?
– А то! Не поверишь: до золотой медали чуть-чуть не хватило. Влюбилась не вовремя в одного мудака.
– Ну а потом как жила?
– Когда этот гад меня бросил? В «кулек» поступила, на хореографа.
– Это в училище, что ли, культуры?
– Ага.
Неожиданно Мила закашлялась. Кашель бил ее сильно: она ничком рухнула на тахту, продолжая кашлять в ладони.
Когда, наконец успокоившись, Мила открыла лицо – оно было мокрым, измученным и постаревшим.
– Извини, со мной это бывает, – слабым голосом проговорила она. – Наверное, это от пыли…
– Да, конечно. Ты полежи, отдохни. – Я погладил девчонку по мокрой горячей спине.
Какое-то время мы с ней молчали: был слышен лишь свист ее легких. Потом я спросил:
– А откуда в тебе азиатская кровь?
– Ты про кожу и рожу? А отец у меня был бурятом – я на него похожа, как две капли воды. Говорят, это – к счастью…
XLI
Жить в квартире, похожей на свалку, мне не хотелось, и я настоял на генеральной уборке.
Мы повыбрасывали из захламленного логова Милы целые горы разнообразного мусора, банок, коробок и пыльной слежавшейся ветоши – в которой я, кстати, нашел два крысиных гнезда. Целый день мы таскали
