не проводил реанимации и забыл, как это трудно. Через пару минут пот заливал мне глаза, я хватал воздух ртом, словно рыба, – меня самого впору было реанимировать. Сердце стучало уже где-то в горле, в глазах все расплывалось, но я видел, как синева уходила со скуластого лица девушки. «Значит, есть шанс, – думал я, задыхаясь. – Жаль, рядом нет никого: хоть бы кто-нибудь скорую вызвал…»
Неожиданно девушка выгнулась, захрипела – и я не успел увернуться от бурной, фонтаном ударившей рвоты!
– Ах ты, засранка! – в сердцах крикнул я, рукавом вытирая лицо.
Завалив ее на бок – иначе она бы могла захлебнуться – я подождал, пока стихнут рвотные судороги. Наконец она задышала ровнее, но сознание полностью к ней не вернулось. Глаза ее плавали, взгляд был пустым.
– Ну и что же с тобою делать? – спросил я, еще задыхаясь от трудной работы. – Оставь тебя здесь – ты же опять перестанешь дышать. Зря, что ли, я тебя оживлял?
Неожиданно я услышал шаги и увидел цыганку. Откуда она здесь взялась со своими монистами, пестрыми юбками и золотыми зубами? Словно сами густевшие сумерки вдруг превратились в звон побрякушек, тугой шелест юбок и в хриплый, насмешливый голос:
– Это Милка Башарова, она во-он в том доме живет, в третьей квартире.
И цыганка, бряцая браслетами, показала на желтый дом, видневшийся над оврагом.
– А ты-то сама что здесь делаешь? – спросил я ее.
– Я-то? – переспросила цыганка. – Судьбу сторожу…
– Ты мне зубы не заговаривай, – буркнул я мрачно. – Небось наркоту этим детям сбываешь…
– Неправда твоя, драгоценный, – покачала головою цыганка. – Такого греха на мне нет. Есть, правда, другие…
И она засмеялась, блестя золотыми зубами. Потом, наклонившись ко мне, прошептала:
– Имей в виду, сокол мой, у нее СПИД…
– Иди-ка ты знаешь, куда! – обозлился я вдруг на цыганку. – Все про всех она, видишь ли, знает!
Она усмехнулась:
– Да ты больно грозен, как я погляжу… Ну, ладно, прощай, сокол мой!
И цыганка исчезла – как растворилась. Можно было подумать, она мне привиделась, а не побывала здесь наяву.
Но что было делать с девушкой? «Идти она, ясное дело, не сможет – значит, придется нести…» Кое-как я взвалил ее на спину – хорошо хоть, она оказалась совсем не тяжелой – и стал подниматься по склону оврага, по усыпанной битым стеклом тропе.
XXXIX
Двухэтажный обшарпанный дом, видно, давно ждал сноса: подъезд был без двери, а многие окна – без стекол. Дверь нужной квартиры я узнал по надписи мелом: «Милка – спидоноска». Там было написано еще несколько матерных слов и нарисован фаллос. Я толкнул дверь ногой: она распахнулась с почти человеческим стоном.
Пригибаясь, внес Милу в прихожую, затем в темную комнату и положил ее на пол. Пошарив рукой по стене, нажал выключатель. Под потолком зажглась лампочка.
– Ишь ты, – зажмурился я, говоря сам с собой. – Электричество даже имеется… А грязи-то, мать моя родная!
Весь пол был забросан пивными жестянками, тряпками, битым стеклом.
– Вот так притон! – озирался я. – На свалке и то было чище…
Мила лежала скрючившись. Космы волос перемешаны были с землей и запачканы рвотными массами. Про одежду и не говорю: любой свалочный житель казался бы щеголем рядом с этой девчонкой.
– Хороша, нечего сказать, – вздохнул я, оглядев свою пациентку. – Что ж, придется устраивать санобработку…
Осмотрев жилье Милы, я остался в целом доволен. Была здесь и ванна, и туалет, а на гвозде висел даже пластмассовый тазик. Не всегда, видно, здесь был такой беспорядок. Унитаз, правда, оказался без сливного бачка – но сливать можно было и тазиком. А грязью да мусором меня после свалки удивить было трудно.
– Ну а как у нас с водоснабжением? – спрашивал я самого же себя, вертя краны. – Из холодного вроде течет… А как из горячего?
Удивительно, но текло и из этого крана. Захотелось сейчас же помыться: аж зачесалось все тело. Но сначала надо было вымыть девчонку.
На полу валялся брусок хозяйственного мыла. Все его грани были остры, и оттиск слов «мыло хозяйственное» выделялся отчетливо: сразу видно, что этим предметом здесь пользовались нечасто.
Пока набиралась вода, надо было раздеть и перенести в ванную Милу. Она лежала по-прежнему скрючившись и на попытки ее разогнуть отвечала невнятным мычанием. Пришлось повозиться, пока я стащил с нее драные джинсы и свитер – одетые, как оказалось, на голое тело.
На худую и грязную Милу было больно смотреть. Позвонки, лопатки и ребра так проступали сквозь смуглую кожу, что по этой девчонке можно было изучать анатомию. Бедра и таз были, впрочем, довольно широкими, грудь – не такой уж и маленькой при такой худобе. А в лице Милы явно было что-то восточное: широкие скулы, немного приплюснутый нос, косой разрез глаз. Но в целом азиатские эти черты создавали весьма миловидную внешность.
– Да ты у нас симпатяга, – бормотал я, поднимая ее. – К такой бы мордашке еще хоть немного мозгов…
Я опустил Милу в горячую ванну. Хорошо, что успел придержать ее голову – иначе она б нахлебалась воды. Ее взгляд оставался бессмысленным, мутным.
Когда я намыливал голову, Мила морщилась, по-щенячьи скулила и отталкивала мою руку: видно, мыльная пена щипала глаза.
– Терпи, чукча! – прикрикивал я на нее.
Пена вспухала на голове, на плечах Милы ноздреватыми шапками, опадала шипящими клочьями в воду, и мне казалось, из пены, из горячей воды появляется новая девушка, чистая и молодая, а вовсе не та замухрышка, которую подобрал я в овраге. Ну сколько ей было? Лет двадцать, не больше. «Такой жить да жить, – думал я, натирая девчонке живот и колени. – А она уже заработала СПИД – если верить, конечно, цыганке…»
– Ну что, может, хватит? – сказал я наконец. – А то я, подруга, и сам с тобой вымок до нитки.
Смыв последнюю пену, стал искать, чем бы вытереть Милу. Наконец отыскал в куче тряпок пикейное драное одеяло и набросил его на девчонку. Затем осторожно, стараясь не стукнуть о дверной косяк, вынес ее из ванной в прохладную комнату. Девушка сильно закашлялась. Кашель бил ее и тогда, когда я положил ее на тахту, укрыл ветхим стеганым одеялом – пожелтевшая вата торчала из дыр – и
