ждать было нечего. Рыжую похоронят здесь и без меня – а вот о ребенке надо было еще позаботиться.
– Я сам его отвезу, – сказал я товарищам. – Все-таки доктор: смогу объяснить, как и что.
Никто и не спорил. Тамара передала мне ребенка. Он хотел было снова заплакать, но, поскулив, успокоился.
Я посмотрел на понурых Тамару и Николая, поискал взглядом Федора – он куда-то пропал – и взглянул напоследок на мертвую. Она показалась моложе и даже красивее, чем была живая. Мертвых я видел немало и знаю: чем тяжелей человек умирал – тем спокойней, торжественней его смертный лик. «Не всякий мертвый – покойник», – говорила, помнится, моя бабка; но вот Рыжая точно лежала покойно. Почти с завистью я смотрел на ее просветленное смертью лицо.
– Ладно, прощайте!
Тамара в ответ что-то буркнула и отвернулась, Николай лишь махнул мне рукой.
Прикрывая ребенка от хлещущих веток, я пошел сквозь чащобу на шум мотора. Через глубокий бетонный лоток, отделяющий свалку от леса, была перекинута доска-сороковка, и я осторожно шагнул на нее. «Не навернуться бы нам с тобой, Ваня», – думал я, боком переступая по ненадежной доске. Однако Бог миловал: кое-как переправились.
Я испытывал странную бодрость, когда торопился к машине по утренней свалке, и слой мусора пружинил у меня под ногами. Я, умирающий, – сколько осталось мне жить: месяц? два? – нес в руках новорожденного, и от меня зависело, продлится ли эта новая жизнь или угаснет, едва зародившись.
Шофер мусоровоза, куривший возле машины, был мне знаком.
– Здорово, дед! – пробасил он, когда я приблизился. – Чего это там у тебя?
– Не видишь: ребенок!
– Да ну?! И откуда ж он взялся?
– Откуда и все: народился. Мамаша его померла, а он вот покуда живой.
– Это Рыжая, что ли?
– Да, Рыжая.
– Жалко бабу: совсем молодая. И куда ж ты теперь?
– В роддом – надо парня пристроить. Подбросишь?
– Об чем разговор!
В кабине мусоровоза сильно пахло бензином. Пока мы не вывернули на шоссе, машину кидало из стороны в сторону, и я боялся, как бы мальчишка не стукнулся обо что-нибудь твердое. По шоссе покатили ровнее. Справа мелькнул тот осинник, где был мой шалаш и где я прожил почти два месяца. Но я посмотрел на этот лесок равнодушно: совсем другим была занята голова.
Город, куда мы въезжали, был мне незнаком. Правда, все эти заборы, домишки, окраинные сады были настолько типичны для всякого русского города, что показалось: все это я уже много раз видел.
– А река у вас есть?
– В смысле? – не понял шофер.
– Через ваш город какая-нибудь река протекает?
– Да ты что, дед, с Луны свалился? – Шофер захохотал так, что дремавший ребенок проснулся. – Во дает! Про Оку нашу не знает!
– Значит, Ока? Что ж, река знаменитая…
Роддом помещался в старинном, с колоннами особняке на окраине города.
– Я вот здесь, на углу тебя высажу, – остановил машину водитель. – Дальше «кирпич» висит, мне нельзя.
– Да, конечно. Спасибо тебе.
– Не за что. Ну, бывайте здоровы!
Я долго жал кнопку у двери приемного, и трель звонка раздавалась в глубине здания. «Крепко спят, – думал я, начиная уже раздражаться. – Видать, дисциплина в роддоме хромает». Наконец дверь открыла сонная санитарка.
– Чего надо? – грубо спросила она.
Мой оборванный вид не внушал ей почтения, и она уж хотела захлопнуть дверь, но я вовремя подставил ногу.
– Пусти! – заверещала баба. – Я милицию вызову!
– Сначала ты вызовешь дежурного доктора, – сказал я ледяным голосом. – А в милицию я отведу тебя сам: за отказ в оказании помощи. До восьми лет тюрьмы, поняла?
Санитарка, опешив, впустила меня. Она только сейчас разглядела, что я держу на руках ребенка, и побежала куда-то звонить.
Минут через пять появилась усталая женщина лет сорока, с очень милым и добрым лицом.
– Что случилось? – спросила она, посмотрев на меня с удивлением.
– Вот, ребенка привез, – показал я Ивана.
– Откуда?
– Со свалки.
– А где его мать?
– Умерла.
Примерно минуту мы с ней молчали. Доктор, видно, не знала, что делать. Потом зашевелился, заплакал Иван – и его писк все и решил.
– Что ж вы стоите? Кладите ребенка на столик, – скомандовала мне доктор. – Марина, ты где? Иди сюда, будем подкидыша принимать.
Появилась сестра, необъятных размеров толстуха.
– Ух, ты, какой славненький! – умилилась она, развернув тихо хныкавшего Ивана. – Только что ж ты чумазый такой? Он, случайно, не цыганенок?
– Кажется, нет. – Доктор, скосив глаза в мою сторону, чуть улыбнулась.
– Вот что, – вмешался я в их разговор. – Родился он в гипоксии, довольно приличной: баллов семь по Апгару. Но мне удалось его раздышать.
Доктор посмотрела на меня с изумлением.
– Как-как вы сказали? Семь баллов Апгара?
– Ну да. А что, эта классификация уже устарела?
– Нет, но… Послушайте, кто вы?
– Это не важно. – Теперь уже я, в свой черед, улыбнулся. – Пишите: ребенка доставил случайный свидетель, отказавшийся назвать свое имя.
– Адрес свой тоже не скажете?
– Не скажу: его просто-напросто нет.
В глазах докторицы я увидел живое сочувствие и интерес. Толстуха-сестра тем временем что-то быстро писала.
– Та-ак… Пол: ну, с этим ясно – пол на виду, да какой здоровенный! Теперь национальность. Ну что, Надежда Васильевна, запишем мальчика в русские?
– Конечно, а как же иначе?
– Так, готово. А имя какое?
– Имя есть, – сказал я. – Мать назвала Иваном.
– Иван так Иван. Может, и отчество вспомните?
– Отчество? Ну, пусть будет, к примеру, Григорьевич.
– Григорьевич, так и запишем, – бормотала, склоняясь над бумагой, сестра. – А фамилия?
– Тогда и фамилию напишите: Днепров.
– А что, красиво выходит: Иван Григорьевич Днепров! – сестра была явно довольна.
– Ну а что же все-таки было с матерью? – спросила Надежда Васильевна. – Отчего и когда она умерла?
– Сегодня ночью, от кровотечения.
– И ничего нельзя было сделать?
– Ничего.
– Молодая?
– Лет тридцати.
Иван, которому холодно было лежать без пеленки, заплакал сильнее.
– Петровна, закутай его чем-нибудь. Простите, коллега, не знаю, как вас величать, – обратилась ко мне докторица. – Но в милицию
