спортивный костюм священника, облизал губы, поморщился, сел у окошка смотреть затянувшийся снегопад. Думать.
— А вы молодцом! Одолели свою хандру беспросветную, — старушка в инвалидном кресле пристроилась рядом у подоконника. Не обращая внимания на снегопад, развернулась лицом к Солнцеву.
— Угу.
— Мне нравится ваше немногословие. Кто мало болтает, тот много делает.
— Угу.
— Вы вправду добьётесь, чтобы нам установили ёлочку? Пусть совсем крохотную, но настоящую. Я не люблю искусственных ёлок, они пахнут ложью.
— А натуральные — смертью!
— Максим! — женщина побледнела и затрясла головой. — Кто вас учил подкрадываться к даме? Как волк к ягнёнку.
— Волки и научили подкрадываться.
Солнцев равнодушно поднял голову, сосредоточившись на новом собеседнике. Седой, широкоплечий, серьёзный — по всему видно, бывший военный или спортсмен. Скорее — военный. Злой на весь мир за то, что мир ему всем обязан. Таких, но моложе, Солнцев брал себе в охрану после первой войны. Тогда их много появилось в городе, злых и ненужных.
— По тому, как она осыпается за пару недель, можно оценить быстротечность жизни. Была, осыпалась, подмели и выбросили.
— Вы, Максим, только пугаете меня и философствуете, а товарищ Солнцев обещал ёлочку выклянчить. Правда, товарищ Солнцев?
«Товарищ Солнцев обещал выклянчить», — чей-то смех прогремел внутри неожиданно и вызывающе дерзко. Пробежал эхом по стратегической середине его нездорового организма, раскатился до дальних окраин, оставшись лёгким покалыванием в пальцах ног и рук. Вначале даже показалось, что это он сам впервые за несколько месяцев рассмеялся. Солнцев пошевелил пальцами правой ноги, поднёс руки к лицу, укусил себя за большой палец, задумчиво уставился на Люсьен.
— Вы обещали! Держите слово! — нахмурила брови старушка в розовом махровом халате.
— Что обещал?
— По всему видно — ёлку! — уточнил бывший военный и постучал ногтями по стеклу, указывая на ветку роскошной зелёной красавицы за окном.
— Ну, конечно! Ёлочку нам обещали добыть у начальства. Я так и знала, что настоящие мужчины — существа мифологические. Сплошь одно разочарование. Всю жизнь только на себя и приходится надеяться. Всю жизнь.
Старушка вытянула тонкую шею так, что стала похожа на ощипанную гусыню. Заколка в её седых, гладко убранных волосах развернулась остриём к Солнцеву, будто намереваясь уколоть его в глаз, но вдруг передумала. Отвернула острое жало в другую сторону и упорхнула вместе с хозяйкой ближе к телевизору.
Скрестив руки на груди, Максим наблюдал за погодой во дворе, ворочая выпирающим вперёд массивным подбородком.
— Ни к чему нам здесь праздники! Новые надежды приводят к новым разочарованиям.
Что-то снова хмыкнуло в Солнцеве помимо его воли, чем ещё больше напрягло и озадачило.
— Вы слышали?
— Что?
— Смех?
— Откуда здесь смех, что ты? Здесь смех под запретом, — он вдруг заговорил скороговоркой в оттопыренное ухо Солнцева, шёпотом, будто остерегаясь, что его могут услышать и прервать на полуслове. — Приходила сегодня ночью. По коридору шлялась, костями гремела. Жертву себе приглядывала. Я ей сам себя предлагаю. А она не берёт. И в бою не брала, и здесь не хочет. Противен я ей чем-то, раз не хочет, нос воротит. Тоже мне — фифа!
— Кто?
Солнцев спросил автоматически, от безразличия, и тут же поймал на себе взгляд, полный удивления, даже осуждения. Так смотрят на неожиданно громкую летнюю жирную муху в доме. Мол, откуда здесь такая взялась? «Осталось только свернуть в трубочку газету и залепить тебе в лоб со всего размаха!» — мерзкий смешок в очередной раз без спроса шлёпнулся в открытую душу.
— Слышали? Жужжит!
— Кто?
— Муха в меня влетела. Похоже, сильнее прочих мне сейчас пригодился бы отец Никодим.
— Если муха, то конечно. В конце коридора его комната, у лестницы. Костлявая мимо него чаще всех ходит, вот он и двинулся на нервной почве. Пойди. Он тебе заодно грехи отпустит по двадцать пять копеек за десяток. Иди-иди.
Максим потряс в воздухе потрёпанным рукавом застиранного камуфляжа и тоже ушёл к телевизору смотреть последние новости из внешнего мира.
Оставив место неожиданных диалогов до обеда, Солнцев пересёк комнату отдыха, вышел в коридор, где неминуемо должен был столкнуться с зеркалом и своим отражением в нём. Однако задерживаться около него и портить себе и без того плохое настроение не стал. В своей комнате взял бритву, щётку, мыло и долго отмывался, стоя под душем, пытаясь привести себя в порядок. Потом сидел на кровати, разбирая воспоминания, раскладывая их по полочкам и комодам. Ходил от стены к стене, собирался с мыслями, размышлял, какая же это муха в него могла влететь. Снова смотрел на снегопад, ёлку за окном, на дворника внизу, на серые оконные рамы, паука между ними, на глубокие следы вдоль дороги, уходящей в лес.
— Так за что же тебя Мария полюбила, а?
Кольнуло не так, как ночью. Почти не больно. Боль хорошо притупляется дневным светом. А жаль.
— Что-то есть во мне, значит!
Внутри булькнуло и хихикнуло. Отдалось в зубы и шею, задрожало в коленях.
— Ну-ну. Сам себе-то не ври!
— Тебя забыл спросить, муха-бормотуха.
Муха почему-то промолчала.
На обед все снова собрались в комнате отдыха. Ели моча, активно работая ложками. Ритмичные постукивания и причмокивания напомнили Солнцеву известный хит одной из рок-групп его молодости. После компота никто не ушёл. Даже Валера, натянув пониже вязаную шапочку, остался сидеть у телевизора. Мариночка, невыносимая слёзная барышня неопределённого возраста после восьмидесяти, приоткрывала и закрывала книгу, промакивая носовым платком всегда мокрые глазки. В воздухе витала тайна, грозясь обрушиться и придавить одного из присутствующих своим весом. Солнцева не оставляло подозрение, что пострадавшим должен стать он. Что всё уже решено. И теперь все ждут момента и тайно наблюдают за ним, что-то нашёптывая друг другу, поглядывая искоса на обречённого.
В конце концов, ему это надоело, он обвёл всех колючим взглядом, в былые времена заставлявшим морщиться и скрючиваться даже самых отъявленных негодяев.
— Что? Что во мне не так?
Толпа выбрала кругленькую бухгалтершу Ларису Максимовну и направила прямо на него. Она пошла, подрагивая всеми выдающимися частями тела.
— Вот, возьмите.
Протянутый листок был исписан мелкими цифрами. В нижнем углу значилось четырёхзначное, обведённое красным, число. Солнцев сразу не рассмотрел, какое.
— Что это?
— Я всё рассчитала! Очень хорошо умею считать.
— Не сомневаюсь.
— Вот здесь количество веточек.
Они долго смотрели друг на друга, пока Солнцев не прочитал число вслух.
— Две тысячи пятьсот двенадцать.
— Да! Я сократила до полного!
— Я не понимаю.
Он действительно не понимал, держа в руках тетрадный лист из ученической тетради в клеточку.
— Что я должен с этим делать?
— Какой же вы непонятливый, молодой человек. Разве можно быть таким?
Лицо
