Ларисы Максимовны приняло оттенок её бархатной кофточки. Такой же оттенок имеет утреннее солнышко перед дождём.
— Что я должен понять, мне кто-нибудь может пояснить?
По тому, как все отвернулись, стало ясно, что объяснений придётся добиваться у главного счетовода.
— Вы же обещали выбить для нас ёлочку у начальника. Так вот это количество веточек.
— Я обещал?
Все повернулись, словно по команде, и замотали головами — мол, обещал, да. Торжественно и громко. И мы все свидетели.
— Почему я не помню?
В голове забурлило, зажужжало, задёргалось. Проснулась та самая «муха», как Солнцев уже привычно называл проявившийся вдруг внутренний голос.
— Боже, какой ты сноб. Сделай хоть раз в жизни бесплатное доброе дело.
— А ты вообще молчи!
Бухгалтерша втянула голову в розовую кофточку и быстро-быстро заморгала. Все остальные испуганно отвернулись.
— Не смейте кричать на женщину, хам! — выдавила Люсьен, поднимаясь из кресла.
Все посмотрели на неё, ожидая чуда, но его не случилось. Старушка плюхнулась обратно, искря глазами. Солнцев взял себя в руки, отдышался, заговорил медленно, по слогам.
— Хорошо. Допустим. Извините.
Люсьен продолжала искрить опасным напряжением. Лариса Максимовна, словно улитка из ракушки, высунула голову из нежного бархата. Все молчали, наблюдая.
— Ладно! Извините меня, пожалуйста, был не прав!
— Мерзкий мальчишка, — выдавила Люсьен и улыбнулась. Все зааплодировали.
— Осталось только поклониться и раздать автографы! — внутренняя муха вела себя нагло. Но Солнцев перетерпел, сжимая зубы.
— Что значит — количество веточек?
Бухгалтерша ожила.
— Подсчитав наш общий возраст, количество болезней, вес, рост, детей и внуков, зарплаты в разные годы жизни, пенсии и ещё некоторые составляющие нашего общего организма, я получила две тысячи пятьсот двенадцать. Ровно столько веточек должно расти на нашей ёлочке, чтобы мы все вместе ощутили настоящее счастье.
Муха внутри нервно хихикнула. Солнцев снова сдержался.
— Вы серьёзно?
Все утвердительно замотали головами. Кивнула и Лариса Максимовна.
— Хорошо! Кто будет считать ветки?
Все отвернулись и занялись изучением узоров на обоях, на полу, на шторах и на собственных пальцах.
— То есть я?
Все закивали головами.
Солнцев смял в руке листок с цифрами, засунул в карман пижамы, развернулся и молча вышел в коридор. Спустился на первый этаж. Долго сидел у кабинета директора, представляя, как поведает ему сейчас историю о количестве веточек, приносящих счастье. «Это не Дом престарелых, а дурдом с отличием», — снова скажет директор и назначит дополнительные процедуры. Дело закончится именно так, значит, никакой ёлочки к Рождеству и никакого счастья. Только капуста и омлет. И телевизор.
— Нет, так не пойдёт, — прожужжала муха, и Солнцев с ней согласился.
Вернулся в комнату, оделся потеплее.
— Пойду прогуляюсь.
— К ужину не опаздывать.
Кивнув дежурному, сдав ключи, он через пятнадцать минут смотрел на мелькающий мимо лес в окно автобуса, приближающего его к городу.
На ёлочном базаре новогодних красавиц имелось в избытке. Выбирай любую — хоть под потолок, хоть под небеса — и получай своё счастье!
— Две тысячи пятьсот двенадцать веточек. Пожалуйста.
— Э, дорогой, веточками мы не торгуем, мы ёлочками торгуем. А веточки прилагаются в комплекте.
Шустрый кавказец хлопнул Солнцева по плечу.
— Бери две по цене одной, специально для тебя, акция!
— Мне не нужно две. Мне нужна одна, но чтобы со счастьем, понимаешь?
— Здесь все со счастьем. Игрушку повесишь, дождик, мишуру, туда-сюда — ребёнок счастлив, жена и тёща тоже, ты счастлив. Что ещё надо, слушай.
— Две тысячи пятьсот двенадцать!
Кавказец взял другую ёлку, потряс в руке, прикинул на вес, прислушался.
— Вот, слушай, пятьсот двенадцать! Как тебя ждала. Бери. Почти даром отдаю.
— Ветки пересчитай. Чтобы наверняка.
— Что ты мне голову морочишь. Нужно тебе, сам и пересчитывай. С виду солидный, внутри обидный, слушай. Говорю шестьсот семнадцать, значит, столько и есть.
— Две тысячи пятьсот двенадцать.
— Проходи, слушай! Покупатель ждёт, ёлка вянет. Некогда мне с тобой зубы говорить.
— Но…
Продавец уже отвлёкся на кого-то другого, оставив Солнцева без покупки.
Стемнело. Зимой темнеет рано. Снег превратился в метель. В мокрую, дождливую слякоть, стелющуюся под ногами. Тёмно-серая предновогодняя каша — примечательное отличие последних лет. Холодные зимы остались в детстве вместе с санками, лыжами, царём горы и хоккеем на дороге у подъезда.
Ноги сами принесли его сюда. Сидя под одиноким фонарём на старой скамейке, Солнцев вдыхал воздух, пытаясь унюхать частицы того ароматного, доброго прошлого, которое было у него. Подъезд оставался тем же. В нём ничего не изменилось, его не тронули годы, не сбило с петель время. Только вымахали выше крыш деревья во дворе, и исчезли с улицы дети. Их место заняли машины и дамы с собачками. Без детского весёлого озорства не стало во дворе души. Двор жил, как в тумане, в дурмане постоянных рабочих будней. И даже мелькание гирлянд в квартирах разных этажей не исправляло ситуацию. Эх, грусть-тоска-печаль.
— Где ты там, муха? Замёрзла?
Марк молчал. Сидел, закинув ногу за ногу, рядом со своим подопечным и молчал. Целая человеческая жизнь, вся его стажировка, всё то, что ещё могло казаться интересным, осталось в этом месте. Безотчётное волнение сбивало с мыслей, застывало внутри.
— Значит, замёрзла. Жаль, я к тебе почти привык.
«А я к тебе не привык. Да и нельзя нам, ангелам, привыкать. Запрещено инструкциями», — он не сказал, только подумал, но Солнцев почувствовал шевеление внутри, улыбнулся.
— Жива, сердешная! Шевелишься. Слушаешь меня? Слушай, мне скрывать нечего. Вон то окно, видишь? В нём я вырос. Теперь там сын живёт. Хороший парень!
«Как же, хороший. Ни разу к тебе не приехал», — Марк знал, что Солнцев отписал квартиру сыну после смерти жены, а сам удалился умирать в областные дебри, в глушь, как настоящий индеец. Так он говорил.
— Наш дом первым построили, потом все остальные. Мы с пацанами любили по стройкам ползать. А вон с того крайнего дома я однажды чуть не свалился. С шестого этажа. Наверное, ангел-хранитель спас.
«Наверно? Не наверно, а спас! Костлявая со своей тетрадкой внизу уже стояла. Ждала, — Марк перекинул ногу на ногу. — А ты ничего мужик-то! Что раньше-то молчал?»
— Мне ещё мама говорила, что он у меня сильный. С самого детства спасает. С рождения.
«Это не я, акушерка. Чужих заслуг мне не нужно».
В окне старой квартиры мелькнули тени, открылась форточка.
— Сын!
Марку стало нечем дышать, сдавило грудь, закололо с левой стороны так, что захотелось кричать. Но Солнцев выдержал. Сжал зубы до яростного хруста, согнулся в клубок и метнулся вглубь двора, за массивные стволы деревьев, спрятав лицо в воротник дублёнки. Откатился следом и ангел, переводя дух.
— Ты не умри мне здесь. Не самое
