но случилось. Невозможно снять сорочку, оставив бабочку. Или возможно?
Ответила за него Люсьен, поглаживая отставного военного по руке.
— Это галстук-бабочка, Максимушка. Видимо, наш общий друг таким образом решил подчеркнуть особую праздничность настоящего момента. Или он что-то от нас скрывает и посещает светские рауты в свободное от нашей богадельни время. Откройте нам тайну бабочки, Солнцев. Что вы молчите? Не стесняйтесь. Ещё свежи в памяти те времена, когда я блистала в ослепительных платьях и могла свести с ума любого мужчину вот с такой бабочкой на шее. Ах! Если бы ещё разок. Всего на несколько минут… Но, увы, мои дорогие, молодость не приходит дважды.
— У меня никогда не было бабочки.
— Максимушка, бабочка надевается под парадный костюм. Под фрак, например.
— У меня никогда не было фрака.
Одной рукой стянув галстук через голову, Солнцев водрузил его на несчастного собеседника.
— Носи. Лиха беда начало! Есть бабочка, будет и фрак к ней.
Отставной военный, задрал гордо голову и приосанился, но вдруг сник, раскис, словно предновогодняя снежная каша.
— Боюсь, что теперь нас оденут во всё новое только в одном, не самом приятном случае.
— С нас уже и мерки сняты на тот самый случай, — подключился к разговору Валера, поправляя шапку. — Журнал на вахте хранится. Думается мне, что не стоит спешить нам на этот бал, друзья. Без нас его всё равно не начнут.
Сняв галстук, Максим хотел было вернуть его хозяину, но передумал — засунул в карман потрёпанного камуфляжа.
— Ничего у меня не будет. Кончился Максим. Ещё на той войне кончился. В плену. Так-то.
Сказал и ушёл.
Зарыдала Маринушка, перекрестился отец Никодим и вышел следом за Максимом. Настроение пропало. Комната опустела окончательно. Наступило время снов.
Восторженный взгляд Марка невозможно было не заметить. Ангелы сгрудились вокруг него пернатой компанией в ожидании рассказа о последних сутках. Только Иуда Фомич медленно и нудно мешал домино на железном столе. В широко открытых глазах его горело пламя.
— Ты на него внимания не обращай, стажёр. На него снова пожар напал, горит изнутри. Пока не потушит и всех не спасёт, так и будет сидеть. Ты о себе расскажи. Мы здесь все думали, ты уже на небесах к Рождеству готовишься. А ты объявился. К твоему приходила ночью? Слышали её.
— К моему, дядя Николай. К моему. А я её остановил. На самом пороге остановил. Ух и страшная.
— Пусть страшна моя молодка, но целуется с охоткой!
— Петруша, не время сейчас для твоей пошлятины.
Николай зыркнул на балагура так, что у того подогнулись колени и затряслись крылья.
— А что я! Я Максима берегу пуще глаза. Вам меня упрекнуть не в чем.
— С такой работой станешь страшным. Не по своей же воле ходит она. Здесь понимание проявить надо. А тебя никто не упрекает, Пётр. Но нужно знать место и время. Молодка! Эта молодка день и ночь крутится, спины не разгибая.
— Ты нас-то, Константин, за неё не агитируй. Наше дело нынешнее — встретить и передать. Она нам характеристик не пишет, бонусов не выплачивает, стажёру в зачётке не расписывается. Да, стажёр? — Николай приобнял Марка и усадил за стол рядом с собой. — И вы все садитесь, нечего толпится.
Фомич продолжал размешивать домино, сверкая взглядом. С другого бока к Марку подсел Илья с вечной книжкой в руках.
— Послушайте, Марк, я очень за свою Маринушку переживаю. Если что, то я её не отдам, до последнего держаться буду. Скажите, как вам удалось?
— Стыдно мне стало, что не знаю ничего, вот и пробудил в нём воспоминания, чтобы к жизни вернуть. Вы же мне сами вчера внушали, что в каждом из них сила кипучая и музыка. Решил проверить.
— У моей Маринушки столько воспоминаний, что ей бы их приглушить не помешало. Сам от них слезами исхожу.
— Для каждого своё спасение, в таких делах шаблонов нет. Здесь опыт нужен, — Павел замялся, разглядывая Марка. — Не нравишься ты мне, ангелочек. Плейер не слушаешь.
— Не могу слушать. Ничего не могу слушать после сегодняшнего.
— А что такого, стесняюсь спросить, произошло? — перестал трястись Пётр. — Небо упало на землю? Солнцева он услышал. Ну Солнцев и Солнцев — их миллиарды, а нас немного. Жизнь с ним прожил — медным тазом называл. А тут бац, оказывается, не таз, а пианино или даже орган! Стажёр, как тебя понимать?
— Так ведь я не только человека услышал, интерес в своей работе нашёл. И смысл. Солнцев мой — простой чиновник средней руки. Но если бы вы знали, какая в нём музыка скрыта, вы бы этих споров глупых не вели. Из вас, дядя Павел, музыки не напишешь, из Кости тоже, сколько бы в нём доброты ни умещалось. А в простом человеке — симфония мироздания от рождения до смерти. Только нужно уметь её услышать и записать от начала до конца.
— А ты напой, — поднялся над столом Константин.
— Да, напой!
— Напой!
— Исполни!
— Не робей!
— А я и не робею.
Он взял первую ноту, и Фомич перестал греметь костяшками по столу. На второй — над головой Марка обрисовался едва заметный нимб, лицо прояснилось, и сам он весь с ног до головы стал излучать лёгкое, словно солнечное, сияние. Следом за исполнителем засветились и остальные. Иуда Фомич пылал красным, почти бордовым заревом, и такого же цвета нимб окружал его голову. Над сединой Николая стояла нежная лазурная дужка, а сам он весь серебрился, подобно рождественской мишуре, Пётр погрузился в жёлтый свет, а Павел, отливая зелёным, стал похож на предпраздничную ёлку. Спокойное дневное сияние Ильи расплескалось почти до самого окна, вылилось в коридор и, поддерживаемое другими огнями, разлилось волшебным океаном по жилым и служебным помещениям Дома престарелых. Мелодия летела, раздувая огни, вознося ангелов, воодушевляя и перекраивая, словно платья. И даже прервавшись, она ещё долго не отпускала их, заставляя гореть на полную мощность.
Иуда Фомич, сменив бордовый на розовый, пришёл в себя первым.
— Вот спасибо, Маркуша, удружил. Давно ничего подобного не слышал. Всех нас в яркое нарядил.
Николай сложил в коробочку домино. Убрал в стол.
— Да, ткнул носом, так сказать. Заставил вспомнить, кто мы есть. Теперь не до игр будет, если разгорелись, придётся работать.
— Не грех и поработать. Рождество на носу. Мы всё в небеса рвёмся, а у нас здесь работы до небес.
— И то верно, Костя, — поддержал друга Павел. — Обленились мы, мхом поросли. А подопечные наши тени…
— Люди! Люди они!
— Согласен, Маркуша, люди. Так вот, люди наши, в отличие
