как собака…»
Руки и ноги карабкались по земле, взбухший живот тащился по песку, капли пота и слез одна за другой бились о насыпь, подымая клубочки сизой пыли. Цзиньцзюй безудержно, нечленораздельно рыдала. Балованное черное дитя[67] раздирало ее в клочья. Очень боялась Цзиньцзюй этого мальца, на лице которого проступали одни лишь злые намерения. Она видела, как он копошится гусеницей тутового шелкопряда, всеми силами расширяет себе пространство, однако малыш заключен был в торбу со стенками, столь же податливыми, как резина: те места, которые он было раздвинул, тотчас же сжимались и возвращались обратно. От возмущения малой махал кулачками, бился ножками, еще ожесточеннее кусался и вопил:
– Сволочь! Вот же сволочь!
«Малыш… Ай-яй-яй, мой малыш… Пощади меня… Прошу, пощади… Матушка у тебя в ногах валяется…»
Малыша все-таки тронули ее мольбы, раздвинул он было вцепившиеся в стенку матки челюсти, ручки и ножки на время прекратили двигаться во всю мощь. И боль внезапно пошла на убыль. Цзиньцзюй тут же припала мокрым лицом к песку, душу ее заполнило чувство признательности к снисходительности сына.
Солнце уже готовилось зайти, и кончики ивовых ветвей засияли золотом. Она подняла лицо, покрытое крупинками пыли и песка, и увидела, что над деревней уже заструился молочно-белый дым от предстоящего ужина. Цзиньцзюй осторожно поползла, боясь, как бы ненароком вновь не пробудить гнев младенца у себя в животе. Малыш же свернулся калачиком и пташкой подпрыгивал на ходу.
Когда Цзиньцзюй добралась до дверей дома Гао Ма, ивовые ветви уже потонули в красных лучах заходящего солнца, по главной дороге в деревне звонко щелкали кнуты, а в алеющее небо полилась пропитанная потом песня:
Я помню, рано твоя мать ушла, испив из желтого ключа воды[68]
И стало некому укрыть сестер от горя и беды
Ребенок потерявший мать в смятенье будто лошадь без узды
В четырнадцать покинув дом родной, певичкой стала ты
коль песни лучше бедноты[69], так шлюхой сделавшись не смей рядиться в образ чистоты накликала убийство ты
Раздел второй
Когда они вырвались из джутового поля, солнце стояло уже высоко, до трех бамбуковых шестов[70], дымка рассеялась, небо и земля потускнели, по другую сторону бледной тропы завиднелось несколько тысяч соток, засеянных крестьянами Цанма острым перцем: земля будто горела огнем, сплошная заря алого цвета.
Покинув джут, Цзиньцзюй тут же ощутила смертельный стыд, будто ее выставили нагую на всеобщее обозрение. Она шмыгнула обратно в поле. Гао Ма пошел в заросли за ней и стал уговаривать:
– Пошли скорее, куда нам отступать?
Она пробормотала:
– Братец Гао Ма, я не осмелюсь идти под синим небом и белым солнцем.
– Это же Цанма, здесь нас никто не знает! – обеспокоенно проговорил Гао Ма.
– Я вот чего боюсь: что делать, если столкнемся с кем-нибудь из знакомых?
– Этого не будет, – заявил Гао Ма, – да и даже если будет – мы же действуем открыто и прямо.
– Да какое там открыто… Гао Ма, каким человеком я по твоей воле стала… – Цзиньцзюй плюхнулась на попу и разрыдалась.
– Хватит нюни разводить! – беспомощно отозвался Гао Ма. – Эх вы, женщины, сначала волков боитесь, а уж потом тигров. У вас по новой идее каждую минуту.
– У меня ноги болят, я не могу идти…
– Снова нюни.
– Как же тяжко…
Гао Ма почесал затылок, помотал головой и сказал:
– Ну не можем же мы всю жизнь провести на джутовом поле!
– Так или иначе, а днем я никуда не пойду.
– Тогда пойдем ночью. – Гао Ма поставил Цзиньцзюй на ноги. – Пойдем поглубже внутрь, здесь слишком опасно.
– Я…
– Знаю-знаю, идти не можешь. – Гао Ма встал перед Цзиньцзюй на колени. – Я тебя на спине понесу.
Узелок свой он вручил Цзиньцзюй, а сам забросил руки назад, принимая в ладони ее коленные чашечки. Цзиньцзюй покорно припала к его широкой спине.
Он часто дышал, его черная шея все вытягивалась вперед, и в Цзиньцзюй снова проснулся трепетная жалость. Коленями постучав Гао Ма по тазовым костям, она тихонько проговорила:
– Братец, пусти, я сама пойду.
Гао Ма не отозвался, только сдвинул руки повыше, дотянулся до ее ягодиц и легонько сжал их ладонями. Снова Цзиньцзюй захлестнуло чувство, будто во всем ее теле распустились свежие цветы. Цзиньцзюй застонала и стала кулачком хлестать Гао Ма по шее. Гао Ма споткнулся, и они вдвоем кубарем полетели вдоль джута на землю.
Джут беспокойно закачался. Поначалу качалось десять с чем-то стеблей, а потом поднялся ветер, и закачалось уже несчитанное множество стеблей, и все сторонние звуки потонули в объемном, но мягком гуле листьев и стеблей джута.
Раздел третий
Ранним утром следующего дня Цзиньцзюй и Гао Ма все в росе и пыли пришли на автовокзал уезда Цанма.
Это было очень красивое, монументальное здание. Еще горели разноцветные огни на дверях, высвечивавшие красную вывеску с названием объекта и ворсистые светло-зеленые цементные стены. Работавшие в ночь лоточники расставились по обе стороны прохода к главному входу, образуя отдельный коридор. Были здесь и мужчины, и женщины, все заспанные и явно уставшие. Цзиньцзюй заметила, как лоточница лет двадцати рукой прикрыла зевок, от которого у продавщицы навернулись слезы. В длинных синих бликах газовых ламп переполненные влагой глаза девушки походили на крупных полумертвых головастиков, заплывших жиром и томностью.
– Сладкие груши… Груши сладкие… Кому сладкие груши? – зазывала лоточница.
– Виноград… Синьцзянский виноград без косточек… Налетай! – кричал лоточник рядом.
Продавцы с воодушевлением принимали покупателей. Разнообразные фрукты отдавали схожим душком, повсюду были навалены клочки бумаги, обрывки кожуры и прочие человеческие нечистоты.
Цзиньцзюй показалось, будто за глазами у всех лоточников что-то скрывалось, что они во всеуслышанье зазывают покупателей, а в сердцах своих бранят или высмеивают меня. «Всем им известно, кто я такая, знают они, чем я последние два дня занималась. Девушка с грушами разглядела у меня на спине грязные разводы и растертые джутовые листья. А вон тот старик глядит на меня, как старая скотина, распознал он во мне женщину того самого рода…» – Все тело Цзиньцзюй охватило колоссальное чувство стыда, даже ноги отказывались нести ее дальше, даже рот отказывался открываться, она намертво вперилась глазами в землю и крепко ухватилась за полу рубахи Гао Ма.
Снова принялась Цзиньцзюй раскаиваться, ощутила, что никакой дороги вперед перед ней не открывается, почувствовала ужас перед будущим.
Вместе с Гао Ма Цзиньцзюй поднялась по ступенькам, вступила на запачканный мозаичный пол и только тут выдохнула с облегчением. Лоточники голоса не
