это имя, она и сама не знала. К нему, находящемуся со своей группой уже в другом конце зала, она, разумеется, не подошла. Взглянув на часы, она ахнула и побежала из музея к метро – бабка Феня наверняка устроит ей скандал.
Но когда через несколько недель на курсах срывалось мероприятие – неожиданно заболел доцент, который должен был прочитать для электронщиков лекцию о русском портрете, – она вспомнила об этом случайном имени и внутренне даже обрадовалась подобному стечению обстоятельств. По телефонной книге она узнала номер дирекции музея и с необыкновенной легкостью, удивившей и даже несколько ее смутившей, договорилась с научным сотрудником музея Тиграном Аветиковичем Акоповым о том, что он прочтет на курсах лекцию на какую-нибудь достаточно широкую искусствоведческую тему: «Вы же понимаете, они не специалисты…» Тигран Аветикович в разговоре с ней по телефону был корректен и любезен, подробно выспросил ее о составе аудитории, поинтересовался оплатой, дотошно выяснял подробности проезда к месту лекции и вообще своим педантизмом напомнил ей мужа, отчего ей даже несколько взгрустнулось: неужели правда, что все мужчины одинаковы?
Но случилось так, что когда он приехал, электронщики уже разбрелись по домам – никакие силы не могли их заставить сидеть и ждать лектора два пустых часа. Напарника Кати методиста Кузнецова давно пора было выгнать за разгильдяйство – сколько мероприятий он уже сорвал! Но ему все сходило с рук: он был родственником директора, не то шурином, не то деверем – в общем, кем-то…Так вот, этот Кузнецов, нагло улыбаясь, сообщил ей о неявке первого лектора, читающего о метеоритах, когда сделать было уже ничего нельзя. И хотя она буквально умоляла электронщиков не расходиться, подождать – будет замечательная лекция о русском искусстве всех периодов с показом цветных диапозитивов, потом можно будет задавать вопросы, устроить танцы, банкет, карнавал, – они только ухмылялись и сразу же ушли. Причем Кузнецов имел наглость успокаивать ее тем, что лектору уже все равно выписаны деньги, и он, мол, будет доволен.
Потом Кузнецов тоже ушел, оставив ее одну расхлебывать эту кашу. Она сидела в неосвещенном полуподвальном помещении курсов, ждала Тиграна Аветисовича, и ей было так не по себе, что даже домой звонить она не стала (а Вадик был простужен, всю ночь кашлял) и не выскочила в соседний магазин, а просто так, тупо и отрешенно, просидела почти полтора часа в этом до отвращения унылом помещении, уставленном казенными столами и стульями.
Вдобавок, когда Тигран Аветикович пришел и она сразу же, даже не успев зажечь свет, начала торопливо и путано объяснять ему ситуацию, сторож дядя Федя, с пьяных глаз, очевидно, решив, что никого на курсах нет, куда-то вышел, закрыв входную дверь на ключ. Так что, когда она, услышав звук запираемой двери, выскочила в коридор и стала толкать дверь, та не поддавалась.
– Тигран Аветикович, нас закрыли, – вернувшись в комнату, сказала она с нервным смешком.
– А лекция? – спросил он, по-видимому не понимая уже совершенно ничего.
Она опять стала по возможности дипломатично объяснять, что произошло с электронщиками и почему они его не дождались, но он, окончательно уяснив, что лекции не будет, не проявил недовольства или нервозности, а даже как будто обрадовался.
– Деньги, говорите, заплатят? – спросил он.
Она кивнула. И, по-видимому, это его совершенно успокоило, так что Кузнецов был недалек от истины.
– Знаете, сторож наверняка пошел в магазин и скоро вернется, – торопилась объяснить она. – Он здесь ночами дежурит: у нас дорогая аппаратура. Так что волноваться не стоит.
Она взглянула на Тиграна Аветиковича, но он, вроде, не особенно волновался, положил портфель на пол и сидел на стуле, закрыв лицо ладонью, – в позе человека, бесконечно уставшего.
– Хорошо у вас тут, – сказал он. – Тихо. Света нет.
– Я могу включить люстру, – откликнулась она.
– Что вы! Не надо. Или вы боитесь?
– Я? Чего мне бояться? – спросила она с несколько преувеличенной уверенностью в голосе и нервно подошла к окну, где сгущались осенние сумерки.
– В самом деле, чего? – Он все еще не отрывал ладони от лица. – Что-то все снится, снится, – пробормотал, словно разговаривая с собой.
– И вам? – вырвалось у нее.
Он отнял руку от лица и попытался в нее вглядеться. Катя стояла довольно далеко от него и чувствовала на своем лице странную игру света, падающего из окна.
– А вы молодая, – сказал он. – У вас это, должно быть, какие-то иные сны. Хотя мне до сих пор снится… Я в молодости забрался на одну вершину – я тогда увлекался альпинизмом, знаете ли, – взобрался, взглянул вниз и так захотелось испытать, испробовать, непреодолимо захотелось…
– Прыгнуть? – прошептала она.
– Странно, что вы это знаете.
Она опять почувствовала, что он в нее вглядывается, и даже слегка отвернула лицо – ей казалось, что она сегодня совсем не в форме, измученная и уставшая от всех этих бесконечных волнений.
– А я знаю, почему вы не рассказываете о даме с веером, той, что в углу второго зала, – она говорила с какой-то лихорадочной поспешностью, точно боялась самой себе дать отчет в собственных словах.
– Что? О чем вы? – не понял он.
– Я знаю… – повторила она. – Потому что я тоже там гуляла.
– Где «там»? Вы это серьезно?
– Там удивительно… такой воздух… парки… – она поняла, что просто не в силах описать тех своих ощущений.
– Вы фантазерка! Я действительно люблю эту картину и не хотел бы… Как здесь тихо, черт возьми! Даже в музее так не бывает. Вы давно здесь работаете? Хотя не надо, не отвечайте. Это все равно.
– Да, – согласилась она, и ей даже стало приятно, что он не захотел задавать ей дежурных ненужных вопросов.
– Послушайте, дайте руку, – попросил он вдруг.
– Руку? Зачем? – удивилась она, но все же подошла ближе.
Села на стул рядом с ним и протянула руку с двумя кольцами на пальцах, обручальным и маленьким серебряным колечком с рубином – маминым подарком.
Он взял ее за запястье и повернул руку ладонью вверх.
– Вот теперь я вас чувствую… И теперь вы меня немного боитесь, правда?
– Правда, – сказала она, хотя понимала, что не нужно бы этого говорить. – Вы хотите погадать по руке?
– Здесь темно. Трудно гадать и не нужно. Гадай не гадай… Значит, вы там были?
– Была.
– И еще хотите?
– Да.
Что было дальше, Катя помнила очень смутно, как сквозь завесу. Была тьма и блуждание по каким-то лабиринтам с редкими слабо вспыхивающими огоньками, было тихое восточное пение с подвыванием, и лунная ночь на берегу какой-то горной бурной реки, и высокая вершина, к которой ее подвели
