как у Славена начались вечерние головные боли и он потерял к ней всякий интерес, а то, что этот амбициозный Аполлон дал ей, находящейся на грани постклимактерического безумия, наполняло ее упоительными волнами, жаркими приливами и жизненными соками и уверяло в существовании живой, радостной до самозабвения и умно осуществляемой эротики.
— Браво, — говорит Славен Паканский, указывая на нее столовым ножом и проницательно глядя на ничего не выражающее лицо Софии.
Он, такой хитрый и с таким острым и шустрым умом, никогда не останавливающимся на одном месте, высказывании или наблюдении, а скачущим из стороны в сторону и всегда рассматривающим вещи с разных углов, — он думает, откуда у нее теперь эта осторожность, ведь он был уверен, что ему придется ее уговаривать не вестись на внимание, купленное по цене обычного, правда дорогого, импортного цветка, напичканного биоконсервантами и добавками, причем, внимание такого скользкого и льстивого хлюста, как Поляков, которые, точно как и биогенетические орхидеи, произрастает в среде бизнес-элиты Корабля.
Кстати, он подумал, что такую орхидею надо подарить Лидии при первой же следующей голографической встрече на теплых морях. Цветок ему нравится, несмотря на то, что он осознает — как мы уже говорили, — что внимание Антона Полякова к его жене носит и другой оттенок, а именно, кроме попытки подлизаться со стороны этого жлоба с разноцветными локонами, в нем есть также и некий эротический элемент.
Славена Паканского больше, чем никудышный роман жены с этим амбициозным слизняком, который интересовал его меньше, чем прошлогодний снег, волновала мысль, что в названии подаренного цветка — орхидея — был прямой и вульгарный эротический смысл и что он был… как будто создан для Лидии.
73.
В тот же вечер Слободан Савин держал нежное, волнующееся тело Татьяны в своих ладонях, как драгоценную вазу, и водил пальцами по ее гладкой, ухоженной, ароматной коже, ощущая дрожь, которая как удары током сотрясала его возлюбленную. Татьяна наслаждалась его руками, ждала его еще не до конца приблизившегося тела, ждала новых прогулок его ладоней по своей коже, и когда они прошли по ее плоскому и напряженному животу, она не выдержала и отдалась оргазмам, которые наступали все сильнее и неотвратимо, совершенно не похожие на те, что приходили поодиночке, далекие и часто придушенные в самом начале.
Это было нечто совершенно другое. Что-то такое, что порождалось не самим актом физического единения, а присутствием Слободана, его нежностью, его шепотом, легкими поцелуями на ее постоянно ежащейся коже. Это был настоящий оргазм. Что-то совершенно новое и отличное от всего, что она испытывала до сих пор. На этот раз не только кожей. Ей казалось: больше всего, дыханием.
74.
Комиссия, состоящая из наиболее влиятельных акционеров консархии, в отсутствие самого консарха Славена Паканского, решившего, что сам он не будет голосовать на выборах нового первого лица Биржи, утвердила Антона Полякова единственным кандидатом.
Потом они позвонили консарху, чтобы сообщить ему о решении, которое Паканский принял спокойно. При этом председатель комиссии трижды торжественно просил его сообщить свое мнение о выборе кандидата, и в точно определенное время Каран, Консарх и Принцепс присоединились к голографической видеоконференции, в которой участвовали члены всех органов Биржи, а также члены избирательного органа, с нетерпением ожидавшие его заявления, переданного в электронном виде.
После некоторой паузы, наполненной очевидными раздумьями, консарх подтвердил решение, что Антон Поляков остается единственным кандидатом на должность консархического биржарха.
— Ваш выбор принят! — торжественно провозглашает Консарх, хотя обычная церемониальная фраза звучит по-другому: Вы сделали достойный выбор…
Затем он приказывает завершить процедуру так, как они ее начали, благодарит остальных кандидатов, которым на этих выборах повезло меньше, а также участников биржевой видеоконференции, и неожиданно отключается.
75.
Сообщение, послышавшееся в резиденции, предвещает частный звонок Консарху по видеофону. Славен Паканский дает голосовую команду отключить трансляцию своего живого изображения звонящему, заменяя его чередой собственных фотографий, а дисплей своего телефона переводит на большое зеркало в спальне, перед которым он сейчас стоит, и, готовясь к выходу, завязывает галстук из флуоресцирующего шелка. На экране появляется электронный лик Слободана Савина.
— Господин Паканский… — робко начинает Савин.
— Говори, однокашник! — перебивает Паканский веселым голосом.
— Я закончил, — говорит Савин, смущенно улыбаясь с дисплея, — я имею в виду первую фазу заказа.
— Могу я что-нибудь из этого увидеть? — заинтересованно спрашивает Паканский, надевая терморегулирующие трусы, краем глаза заметив, что жена, полностью потеряв интерес к деловому разговору, повернулась и вышла из спальни.
— Конечно, — говорит Савин. — Вот, смотрите!
Внезапно комнату наполняет черно-белое изображение города у бурлящей реки, каким он был в прошлом веке. Затем оно медленно окрашивается в пастельные цвета, в которых преобладает теплый желтоватый тон.
— Это общие настройки голограмм, — слышится немного неуверенный голос Савина, — я подумал, что лучше их тонировать, а не раскрашивать, чтобы они были похожи на фотографии, из которых я их взял, а потом анимировал.
Паканский смотрит на живое изображение, которое появляется перед ним словно из облака, опустившегося на пол его комнаты. Это город времен его раннего детства. Картины прошлого века, только оживленные с помощью цвета и трехмерного представления, где виды раскрываются в панорамном движении и образуют полный круг, заканчивающийся там, где и начался.
— Это какая-то новая технология… — замечает Паканский.
— Абсолютно новая, — отвечает Савин, — это шестимерный комикс.
— Шестимерный? — машинально переспрашивает Паканский.
— Да, три основных измерения, четвертое — движущееся изображение, изменяющееся с течением времени. Разумеется, сопровождаемое стереофоническим звуком…
— А еще два? — спрашивает Славен Паканский.
— Мы добавим их позже. Включим осязательный и обонятельный эффекты.
— Что? — спрашивает Паканский.
— Прикосновения и запахи, — объясняет Савин, — содержимое этого комикса можно понюхать и потрогать.
— Смотри-ка, — удивляется Паканский. — В мое время комиксы были другие.
— И в мое, — улыбается Слободан, ровесник и одноклассник Славена. — Но надо следить за трендами. Собственно, это не комикс. Это называется широко анимированным чередованием изображений.
— Широко анимированное, да? — говорит Паканский, и в его памяти мелькает далекая и старая кинематографическая ассоциация — широкоэкранное кино!
— Да, его можно назвать сенсибилизированным широкоэкранным фильмом, — объясняет Савин свойства мультимедийной программы, в которой он выполнял заказ.
— Кинотеатр «Урания», где шли ковбойские фильмы, был широкоэкранным, — задумчиво произносит Паканский.
Савин молчит.
— Да? — наконец прозвучал его изменившийся голос в стереофонии спальни Паканского.
— Так мне говорил отец. Широкоэкранный! Кадры, растянутые на весь киноэкран, а экран огромный, как будто глядишь с футбольного стадиона. Сегодня все это кажется наивным, — сказал Паканский и после паузы добавил: Но кто сказал, что наивное хуже?
Потом замолчал, продолжая смотреть на сцены из другого времени.
Савин пускает вторую серию и усиливает стереоскопическую обстановку так, что из двух
