измерений зеркала изображение, будто проецируемое на полупрозрачное облако, распространяется на все огромное пространство спальни Славена Паканского. У него на глазах начинают разворачиваться картины бывшего центра столицы со своими магазинами. Паканскому казалось, что спальня наполняется ароматами милых сердцу образов, которые были здесь, так близко к нему, что он почти ощущал их, как веяния ветерка на коже свежевыбритого лица. Здесь, в шаге от него, сменяли одна другую сцены из давно минувшего времени, которого он даже не знал и которое, в сущности, было знакомо скорее его отцу и деду, а до него дошло именно через их многочисленные, смешные, и как теперь ему кажется, очень душевные и теплые рассказы…
Вот послевоенный парад прошлого века проходит на площади того же города, тогда выглядевшей совсем по-другому, с наивно украшенными грузовиками, везущими незамысловатые макеты скромных технологических достижений в электроэнергетике, строительстве, науке (Паканский тут горько усмехнулся), а также литературе и киноискусстве середины прошлого века. Виды совершенно другого города. И люди. Скромно одетые. Смеющиеся. Чиновники в темных очках на трибунах аплодируют каждой группе, каждому грузовику или парадному представлению.
Паканский отмечает, что на электронно вирированных трехмерных изображениях первомайского парада, какими красочными и бьющими в глаза ни были бы лозунги, символы, знаки, флаги и решения мизансцен, главным их украшением, по сути, были люди. Человеческие образы. Молодые люди в коротких штанах и дешевой спортивной форме, девушки в скромных трико, рабочие в синих комбинезонах, шахтеры в черной парадной форме, молодые ученые в белых халатах, врачи, молодые атомщики, молодые, молодые, молодые лица.
— А теперь все старое, — невольно приходит ему в голову мысль. — Сейчас молодость покупают, платя за лифтинг и необотокс. Вот как выглядит настоящая молодость.
Он вспомнил, что после того, как три бывших доминиона объединились в великий континентальный Союз, молодежь этой небольшой агломерации получала образование здесь, а затем, как правило, разбегалась, чтобы работать в экспертных фирмах и лабораториях на хорошо оплачиваемых должностях, уезжая в ассоциативные члены Союза, а иногда и дальше: в Новые Эмираты и Халифаты, как теперь назывались давно исчезнувшие национальные джамахирии, все до единой утонувшие в крови своих диктаторов и разваленные в результате жестоких гражданских войн, не прекращавшихся годами; или за океан, в Союз американских штатов, или в Новую Австралию с Океанией и Папуа.
На улицах, в цехах, в магазинах торговых центров и кафетериях, во всем, чем жил его консорциумный доминион, становилось все меньше молодежи. Здесь они рождались, обучались, и потом окончательно и безвозвратно уезжали куда-то еще… за исключением, конечно, той небольшой части, которая — благодаря акционерным накоплениям — каким-то образом ухитрялась жить здесь, работая на руководящих должностях или в обслуживании, к которому свелась вся экономика. Или, опять же, на нескольких работах в нескольких местах, как его экзотическая Лидия.
Есть времена молодые и времена, отягощенные внутренней страстностью, — вспоминал он слова отца, и год за годом убеждался в их истинности. Сейчас старые времена. А они, он всегда хорошо это знал, начались именно с его отца. С его богатства, награбленного путем сомнительных, манипулятивных приватизаций и мгновенного обогащения, в ходе которого разбазаривалось чужое и присваивалось нажитое, закрывались заводы, разрушались фабрики, массово увольнялись рабочие, умножались людские страдания и создавался тонкий слой сверхбогатых и огромный слой бедных, транжирились впустую величайшие возможности экономики, и на этом закончилось предыдущее столетие и начался новый век, в котором в мире воцарилась реальность сильного расслоения, что окончательно разрушило прежнее единство общества, и оно из гражданской демократии превратилось в ассоциацию акционеров, во владение консорциума, а потом сделало еще один шаг и стало консархией.
Совсем другое было написано в его книге, и преподавалось на начальных и продинутых курсах по Консархике — предмету, который он придумал и который методологически и содержательно разрабатывали профессора и академики, молча соглашающиеся с тем, что всю концепцию приписывают ему, довольные крупными пакетами акций, полученными частично из фондов самой консархии, частично от его корпорации Колегнар, пакеты, которых хватит на сытую жизнь и им, и их внукам, когда сами они превращались в дым, все гуще и гуще стелившийся над консархией…
Колегнар был консорциумом внутри консорциума. У мультифармацевтической фирмы, которая досталась ему в наследство от отца и которую он, Славен Паканский, продвинул на небывалые высоты, было другое название. Он переориентировал ее на производство, а потом — когда получил исключительное разрешение на это — и на продажу, прежде всего, легких наркотиков. Потом он переименовал ее в Колегнар, сокращение от «Консорциум легких наркотиков». Позже он стал заниматься еще и препаратами для перорального и перназального применения различного назначения (от освежающих и стимулирующих до фармацевтических), а также типа и вида наркотиков (таблетки, порошок, гашиш, марихуана…).
У него на лице играют беспокойные тени голографий прошлого. На одном из видеороликов молодые люди несут транспарант с надписью: «Мы воплощаем нашу мечту в жизнь». Славен Паканский отворачивается. Его отец терпеть не мог мечты и сны, потому что, — твердил он с пеной у рта, — сны — это бесполезный материал фантазий. По сути, Славен Паканский прекрасно знает, что его отец не любил сны, потому что в некоторых из них прорывается подавленная совесть. Эти переживания и страдания отца, который просыпался весь в поту, измученный и уставший от собственных кошмаров и фантастических видений, заставили его обратиться к фармацевтам компании «Колегнар» с просьбой разработать таблетку против сновидений. Когда формула была разработана, то первые испытания он проводил на себе. Препарат действовал превосходно, тому, кто его принимает, ничего не снится. Он дал ему простое имя — «Бессон», придумал торговый лозунг «Отдохните от снов!» и пустил в массовую продажу по самой низкой акционерной стоимости. Вскоре консархия Корабля и Прибрежья стала массово отдыхать от снов. Так что она больше существует в другом измерении, в позитивно провозглашенной реальности.
Сон, рассуждал тогда еще молодой и бесконечно амбициозный Славен Паканский, это материал переработки желаний и мечтаний, а мечтания, по учению Консархики, это просто химера, никчемная иллюзия. Иллюзии, однако, не существует. Согласно официально принятому учению американского прагматизма Чарльза Пирса и Уильяма Джеймса, истинной является только та идея, которая полезна. Следовательно, восхищения не существует; по сути, есть только то, что можно потрогать, познать органами чувств и измерить физически и эконометрически. Воображения не существует, даже воображаемая голограмма реальности нового века является записью, то есть отпечатком самой реальности. Следовательно, этика есть излишнее (само)сознание. Морально то, что предметно, подсчитываемо и может быть утилитарно выражаемо. Ценность абсолютно измерима. Даже если неизмеримое существует, оно не имеет ценности. Ценность сильнее всего
