места недавнего сражения блестела раздавленная полицейская каска. Она блестела в лунном, а не электрическом свете – только сейчас Герман заметил, что на площади, впервые на его памяти, не горели фонари. Это вряд ли могло быть связано с утренними событиями, причина наверняка была чисто техническая, но вывод напрашивался именно такой, и оттого что-то жуткое сквозило в этой непривычной темноте.
Он посмотрел на Смольникова. Тот лежал на спине, длинный и угловатый, едва освещенный падающим из окна лунным светом. Он был в одежде, в песочного цвета футболке с принтом и черных кондовых джинсах с вьетнамского рынка; в глаза особенно бросались его полосатые, серые с голубым, носки, совсем не идущие серьезному Смольникову. Лицо его, гладко выбритое и даже как бы отполированное, было мертвенно-бледного оттенка, грудная клетка неподвижна. Герман всмотрелся и подождал, но не заметил никаких признаков дыхания. «Подойти?» – подумал он и тут же вздрогнул от неожиданного вопроса.
– А поесть у тебя найдется? – поинтересовался Смольников и открыл глаза.
Возможно, он вообще не спал. Во всяком случае, этого нельзя было сказать по его голосу.
– Конечно, – поспешно ответил Герман, стараясь не показать испуга. – Сосиски есть, колбаса. Извини, я с этой дурацкой спешкой забыл предложить.
– А сыра нет? – вполне натурально зевнув, Смольников оживился и принял сидячее положение. – Я ведь, знаешь, мяса не ем.
– С чего это вдруг?
– Да так… Года два уже. У меня как пес умер – Черри, помнишь? ты его видел в парке, спаниель, – так я на кусок мяса смотреть не могу. Как отрезало. Страшно он умирал… Два дня на своей лежанке в углу лежал, скулил, никак кончиться не мог. А усыпить рука не поднималась. Я думал, поседею тогда, так он страшно скулил. Хороший был пес, добрый.
При этих словах какая-то совсем детская нотка мелькнула в голосе Смольникова, и Герману вдруг отчего-то стало жалко этого рыжего пацана.
– В холодильнике есть сыр, масло. Бери что найдешь, у меня по-простому.
Через минуту Смольников тоже подошел к окну, жуя кусок батона, густо намазанный плавленым сыром.
– Хорошая была драка, – сказал он, весело поглядев на площадь. – Мы уже ничем не слабее их, обратил внимание? Почти не слабее. Я это сегодня у них по глазам увидел, сквозь забрала эти стеклянные. Там был страх – веришь? Под всей этой дорогущей сбруей – самый обычный такой, дешевенький, трехкопеечный страх. И мы этот страх раздуем! Мы еще пока разобщены, не все силы сегодня удалось собрать. Но однажды мы объединимся, и тогда черта лысого они с нами справятся.
Зубы его энергично рвали несвежий двухдневный хлеб, с поистине пролетарской легкостью уминая непосильные другому куски. Наблюдая за вращением его челюстей, Герман испытал легкое чувство зависти – человеку с такими зубами все нипочем, что курсовая, что черствый хлеб, что жесткая полицейская дубинка.
– Ну, и что потом? Допустим, возьмете вы власть. Что дальше?
– Во-первых, власть мы обязательно возьмем, – заверил Смольников, отряхивая крошки с рук. – В этом можешь не сомневаться.
– Допустим. И?
Смольников помолчал, вдохновенно, как полководец место будущего сражения, озирая город.
– Крестовый поход против Запада.
Герман так и замер.
– Ты… всерьез?
Он мог бы усмехнуться при таком ответе, но после событий на площади смеяться почему-то не хотелось. Герман, пожалуй, не удивился бы так, скажи это какой-нибудь пьяный оратор в студенческой пивной, но Смольников все-таки был другое дело. Он всегда говорил предельно трезво, даже за кружкой пива в тесном, прокуренном погребке, где собирались студенты с факультета, и такими же трезвыми, несмотря на количество выпитого, оставались его глаза. Герман, может быть, ни у кого не видел таких дьявольски трезвых глаз.
– Абсолютно. Главной ошибкой большевиков был отказ от идеи мировой революции. Мы эту ошибку исправим.
– Погоди, погоди… Я поверить не могу. И что же… вот сейчас? В двадцать первом веке? Мировой поход?
– Что вы так привязались к этому веку? – Смольников поморщился от досады. – У вас у всех одна манера: о чем бы важном речь ни зашла, о коммунизме, о революции, чуть что – ссылаетесь на двадцать первый век. И не надоест вам? Ты мне скажи, только честно, не отмахиваясь: чем этот век так отличается от других? Что в нем такого особенного? Что – новый покрой джинсов? Гаджеты? – его передернуло при этом слове. – Но люди-то по-прежнему из того же теста. И государства по-прежнему существуют, и такое же напряжение между ними. Разве нет?
Герман промолчал, невольно соглашаясь. А еще он заметил вдруг, что с самого начала, еще с момента пробуждения Смольникова, они говорили вполголоса, как двое заговорщиков. Сходство было тем сильнее, что сидели они в темноте, словно боялись привлечь к себе внимание. Он посмотрел на выключатель, но лампу зажигать не стал – полумрак действительно лучше подходил для такого разговора.
Пока он обдумывал услышанное, Смольников отлучился на кухню, разболтал себе кофе, а потом боком, по-хозяйски, уселся с кружкой на подоконнике.
– Я думал, коммунизм – это что-то про справедливое общество. Ну… про попытку его построить. А у вас выходит – про войну?
– А мы и будем строить. Но это уже следующая задача, отдаленная. Для мирного времени. И потом, – Смольников шумно хлебнул. – В России революцию поднимают не столько ради того, чтобы добиться справедливости, а чтобы изменить мир. Русская революция всегда носит мессианский характер. И теперешняя в особенности. Если хочешь, идея этого похода в самой основе нашего движения лежит. Всего нашего левого пробуждения. Кроме того, она не только у нас, она и в остальном мире уже давно назрела. И мы это общее стремление возглавим. Мы потому и драки не боимся, и тюрьмы, и побоев, потому что знаем, Москва – только промежуточная остановка, наша настоящая цель – на западе, по ту сторону польской границы. И нам это знание силы придает.
– Назрела? Это почему еще?
Смольников подумал секунду и с улыбкой передернул плечами.
– Тут по-хорошему целая сотня причин, и все главные. Но я тебе специально самую пустяковую из этой сотни вытащу. То есть это с виду она пустяковая, а на самом деле, может быть, самая важная… – он покачнул кружку в руке, глядя, как отражается в кофе желтеющая за окном луна. – Да потому хотя бы, что невозможно больше терпеть их презрение к нам, их презрение к человечеству! Ты, наверное, скажешь, что это глупость и ерунда, какой это еще повод для крестового похода? Мол, все народы презирают друг друга и всегда будут презирать. Но тут ты все-таки ошибешься, потому что их презрение, Гера – это
