голос в момент сближения, что даже издали выглядело и звучало весьма устрашающе (в этом тоже чувствовалась выучка). Вокруг места сражения понемногу собирались зеваки. Судя по выкрикам и свисту, болели они явно за красных. Вскоре в полицейских полетела бутылка: она очень эффектно, будто в замедленной съемке, описала дугу над площадью, расплескивая пиво, и беззвучно ударилась в гущу черных фигур.
Некоторое время сражение продолжалось почти на равных, пока к полиции не подоспело подкрепление. Еще до столкновения на площадь начали прибывать грузовики, из которых тотчас высыпа́ли новые порции «космонавтов». Когда силы, наконец, были стянуты, новый полицейский отряд построился клином, врубился в линию красных и с ходу разрезал ее пополам. Одного этого удара оказалось достаточно, чтобы те рассыпались и побежали. Разгром был полнейший. Отдельные кучки леваков еще пытались оказывать сопротивление, но их окружали, растаскивали в разные стороны и, охаживая дубинками, волокли к автозакам.
Через минуту в подъезде послышался топот. Кто-то громко хлопнул парадной дверью (она была старая, без кодового замка) и бросился вверх по лестнице, перепрыгивая, судя по звуку, сразу через три ступеньки. Герман еще стоял у окна, когда в дверь к нему позвонили и тут же громко затарабанили.
– Кто? – Герман мигом оказался в прихожей.
– Это я, Герман, открой! Смольников!
В это время на площади прозвучал мегафонный раскат: кто-то оглушительно рявкнул в дуду, призывая граждан – видимо, зевак – немедленно расходиться.
Герман открыл, и в прихожую ввалился Смольников, который тотчас захлопнул дверь и сам закрыл ее на задвижку. Он был цел, но весь взъерошен, багров и задыхался от бега. С минуту он прислушивался, припав ухом к двери, потом повернулся и с облегчением выдохнул.
– Спрячешь меня? Сейчас туда лучше не соваться.
– Да, я видел… – пробормотал Герман. – Конечно, проходи.
Он был неприятно удивлен, но не столько самим появлением Рыжего, сколько тем обстоятельством, что ему известно, где он живет. Насколько Герман помнил, тот никогда не бывал у него в гостях. Хотя на первом курсе, в эпоху вечеринок, может, и заходил с чьей-нибудь компанией – в том чаду кого угодно можно было не заметить или забыть.
– Ну, брат, и заваруха была! – сказал Смольников, скидывая кроссовки и как-то слишком уж скоро переходя на приятельский тон. – Я представляю, что сегодня вечером будет в новостях!
Он был очень возбужден, но радостно, так, будто случившееся на площади было только игрой, а товарищей его прямо сейчас не паковали в автозаки.
– Так вы это… заранее готовили? – спросил Герман, все еще несколько озадаченный.
– Драку, что ли? Не то чтобы готовили, но да – предвидели такое развитие событий. Нам сейчас, Гера, многое приходится предвидеть, – важно сказал Смольников. – Просчитывать на десять ходов вперед, как шахматистам.
Ему очень хотелось говорить, но на время он потерял к Герману интерес. Он прошел в комнату, посмотрел в окно, как показалось Герману, довольно равнодушно (там уже все зачистили, и синие автозаки, нафаршированные людьми, один за другим отбывали в зловещую неизвестность), и начал обзванивать знакомых, очевидно, соратников по партии. В течение часа он переговорил как минимум с дюжиной человек, нервно переходя из кухни в прихожую и обратно. Герман, который вернулся к курсовой, с неудовольствием слушал, как Смольников без умолку бубнит за дверью, обильно пересыпая разговор незнакомыми именами.
Смольников состоял в одной из тех бесчисленных левых партиек, которые буйно расцвели в стране в последние несколько лет. Тем левым, что сидели в парламенте, давно уже никто не доверял, и повсюду возникали так называемые «альтернативные партии» с громкими названиями, в которых имена Маркса, Ленина и Сталина, троцкизма и коммунизма, сочетаясь, образовывали порой самые причудливые комбинации. Существовали, например, «Троцкистско-сталинское движение имени Фиделя Кастро» и «Маоистский фронт социалистического освобождения». Почти все эти партии были крошечными и насчитывали от силы сто, много если двести человек, но было и несколько крупных. Несмотря на идеологическую пестроту, все они демонстрировали заметную склонность к сближению. Смольников принадлежал к одной из самых известных и возглавлял ее турское отделение, крупнейшее на юге страны.
Наконец Смольников перестал блуждать и постучался в дверь.
– Вот что, Гера, – сказал он, теребя в руках мобильник. – Если ты откажешь, я пойму. Но мне бы у тебя пересидеть денька три, пока все уляжется. Наших винтят по всему городу, во всех штабах облавы. К родителям моим уже заглянули. Быстро действуют, сволочи, видно, из Москвы директива пришла.
– Да… Без вопросов… Оставайся.
Германа, конечно, не обрадовала эта просьба. Его не слишком прельщала перспектива три дня провести со Смольниковым под одной крышей: все-таки друзьями они не были. Кроме того, он торопился с курсовой, а попробуй-ка поработай с таким гостем. Конечно, он мог отдать ему ключи и под каким-нибудь предлогом перебраться к родителям, но не настолько доверял Смольникову, чтобы оставить на него квартиру. Но и отказать было как-то неловко: все-таки они учились вместе, а там – облавы, задержания, жесткие допросы у следователя…
Получив согласие, Смольников снова погрузился в телефон и до вечера провел в переговорах и переписке с товарищами. Он был необыкновенно деятелен, без конца давал кому-то распоряжения и советы, кого-то успокаивал и ободрял. За весь день он прервался всего дважды – чтобы хлебнуть растворимого кофе на кухне и принять душ. На какое-то время Герман забыл про него, а когда вспомнил, Смольников уже спал, вытянувшись на диване. На полу лежал выпавший из его руки телефон. На часах было начало первого, в окно светила желтая и слегка замутненная смогом половинка луны.
Герман откинулся на спинку стула и осоловело посмотрел на экран ноутбука. Строчки плыли у него перед глазами, голова уже плохо соображала. Он сильно затянул с этой курсовой из-за последней экспедиции и теперь вынужден был наверстывать, чтобы поспеть к сдаче. Но работать мешала не только усталость. Он весь день думал о событиях на площади. Было для него что-то новое, завораживающее в этой грандиозной сшибке двух разноцветных фаланг… Ведь одно дело – увидеть нечто подобное в новостях, в репортаже из далекой и потому почти ненастоящей столицы, и совсем другое – под окнами собственного дома. Прежде всё, что он наблюдал в этом роде здесь, в Турске, представляло собой нелепую возню полицейских и кучки радикалов, которых быстро и почти без борьбы оттаскивали к автозакам. Теперь же силы как будто уравновесились…
Герман закрыл ноутбук и подошел к окну. Площадь и ее окрестности были непривычно безлюдны, лишь вдали, на Турецком проспекте, под фонарем стояли двое и, судя по жестикуляции, непринужденно болтали. На брусчатке посреди
