– к ним как будто вдруг потеряли вкус; вместо этого во всех семнадцати университетских корпусах до хрипоты, до яростной дрожи в поджилках спорили о политике (а иногда из-за политики и дрались), составляли всевозможные петиции и манифесты и даже, случалось, агитировали (брутально шмыгая носом) за каких-то мутных, жуликоватых кандидатов в турский городской совет. Все это поначалу делалось с ухмылочкой, стыдливо, но постепенно представления изменились, и сейчас уже никто не смеялся над товарищем, который украдкой приклеивал к стене листовку (настоящие, на бумаге, с лозунгами, они снова входили в моду). Распирая университетские стены, политическая буря иногда выплескивалась и наружу. В последние два года студенты регулярно участвовали в разного рода митингах, шествиях и пикетах, а иногда и стычках с полицией; иные, самые активные, вливались в ряды политических партий, преимущественно радикального толка.
Особенно в этом отношении выделялся исторический факультет. Там, где изучают историю, сам дух ее, воинственный и противоречивый, неизбежно вызывает споры о ней, а поскольку современность – та же история, только в действии, – и жадный интерес к настоящему. Тем отчетливее это проявляется в переломные времена, такие, например, как нынешние.
Как и повсюду в университетской среде, большинство студентов факультета делилось на две враждующие партии, которые можно было условно определить как либералов и леваков. При всем многообразии оттенков те и другие более или менее подходили под эти определения. Пожалуй, это были не столько партии даже, сколько отдельные человеческие типы, ведь кроме убеждений они различались буквально во всем, от манеры одеваться и говорить до половых и гастрономических пристрастий. Либералы были более многочисленны, но и менее сплочены, а кроме того, более пассивны по своей природе. В их среде было несколько ярких фигур, претендующих на звание лидеров, но те, скорее, просто возвышались над массой своих единомышленников, нежели хоть как-то ее возглавляли. В целом либералы были чужды организации, чужды хождению строем и прочим гримасам коллективизма. Левых было поменьше, но и силу они представляли из себя более сплоченную. Они были прочно спаяны, иерархичны, обожали ходить строем и четко соблюдали субординацию. Любовь к хождению строем проявлялась у них в том числе и буквально. Герман не раз наблюдал, как компания леваков, сцепившись локтями, пробивается через людный коридор, развязно улыбаясь и как бы невзначай толкая стоящих. Либералы были насмешливы и высокомерны, они всегда снисходительно посматривали на соперников и обладали веским мнением по малейшему поводу. Левые тоже были насмешливы, но это была насмешливость драчунов, которые за словом – и кулаком – в карман не полезут. Либералы большей частью происходили из небедных семей и учились обычно за родительский счет. Леваки были выходцами с рабочих окраин и поступали в университет самостоятельно, по квоте, или за счет какой-нибудь бабушки, продавшей ради них фамильную брошку, дачу или машину покойного мужа. Либералы одевались со вкусом и ждали того же от других (украдкой подсмотренный ярлычок фирмы, производящей «шмотки для бедных», мог навсегда погубить репутацию новичка). Леваки исходили из бабушкиного бюджета, то есть рядились в дешевейшие джинсы-майки-куртки с легендарной Вьетнамки, крупнейшего в городе вещевого рынка, где одевалась турская беднота. Либералы были всегда умыты, причесаны и чуть-чуть спрыснуты духами. По шлейфу аромата в коридоре можно было угадать прошедшего: последователи Адама Смита старались не повторяться. Леваки же, напротив, славились своей нечистоплотностью и находили в этом чуть ли не какую-то доблесть. На лекциях Герман старался садиться подальше от касты оглашенных, патлатых пролетарских мальчиков, источавших крепкий, жизнерадостный запах давно немытых подмышек.
Самым заметным из либералов был Иванов, сокурсник Германа, изнеженный и надменный тип, первый интеллектуал не только на всем курсе, но, вероятно, и факультете. В свои неполные двадцать два Иванов прочитал столько, сколько можно прочитать, скажем, в сорок, если начать образование в колыбели и не расставаться с книжкой сутки напролет. К экзаменам он не готовился – не было необходимости, да и с похмелья не всегда оставались силы (Иванов имел некоторую слабость к курению травы, по мнению многих, вполне простительную при его интеллекте). Знаниями своими он жонглировал свободно, словно все книжки, когда-либо им прочитанные, всегда были разложены вокруг него и услужливо раскрыты в нужном месте. Едва присев на краешек стула, Иванов щелчком сбивал спесь с самых авторитетных преподавателей. Легкий сквознячок превосходства ощущался и в его повседневной манере общения. Холеный очкарик, с выбритым до какой-то почти болезненной, девичьей гладкости лицом, Иванов имел привычку говорить, со снобистским смаком растягивая слова и едва глядя на собеседника, за что, кажется, был нелюбим даже некоторыми из своих товарищей. Тщедушный и апатичный, он сам мог быть опрокинут не щелчком даже, но сильным порывом ветра, однако сияние интеллекта, исходившее от его фигуры, было столь внушительно, что факультетские драчуны, питавшие к Иванову невольное уважение, никогда бы не покусились на него физически.
Из массы левых наиболее резко и выпукло выделялся Смольников, в недалеком прошлом также сокурсник Германа. С ним Герман проучился первые три года, пока не перевелся на заочное отделение. Смольников был неформальным лидером той, наиболее радикальной и задиристой группы факультетских леваков, которых многие за глаза называли красной камарильей. Бог весть почему приклеилось к ним это прозвище; видимо, кому-то просто понравилось звучное слово, а другие его подхватили. Камарилья обожала своего вождя. По коридору он всегда шествовал в сопровождении свиты из нескольких соратников, которые окружали его тесным и преданным кольцом. Перед группой этой всегда расступались. Для человека его взглядов Смольников обладал прямо-таки эталонной внешностью и биографией. Рыжий, курносый, ладно сработанный паренек, этакий энтузиаст-комсомолец из фильмов Довженко, он был сыном рабочего и школьной учительницы, внуком известного в советское время шахтера-стахановца, сам с пятнадцати лет подрабатывал на заводе. Несмотря на рабочее происхождение, Смольников был неплохо образован, хотя и несколько скромнее, чем всезнайка Иванов. В разговоре он мог блеснуть остроумной цитатой, подкрепить свои доводы свежей статистикой от авторитетной международной организации и даже сослаться, бравируя своей идеологической нейтральностью, на каких-нибудь британских ученых. Недостаток знаний он восполнял ораторским пылом, подкупающей горячностью юного команданте, который искренне верит в то, что говорит. Впрочем, куда чаще он бывал подчеркнуто сдержан и дипломатичен и даже с либералами всегда говорил просто и дружелюбно, так, словно имел дело только с заблуждающимися, а не с заклятыми врагами. Вообще, Смольников был, что называется, прирожденный политик. Герман мог поручиться, что однажды увидит его на какой-нибудь высокой трибуне, может быть даже столичной.
Несмотря на взаимную неприязнь, доходившую у некоторых до отвращения, левые и либералы неодолимо тянулись друг к другу. Прежде всего и
