из контекста: подкапывал его и окучивал со всех сторон, и почти всегда постигал, хотя бы в общих чертах. Жена в эти часы ходила по дому на цыпочках, а забытый на столе ужин медленно остывал, покрываясь неаппетитной пленкой.
Читал Жеребилов не только духовную литературу. Время от времени он совершал робкие поползновения в русскую классику, с попыткой проложить собственную тропку между Толстым и Достоевским; интересовался также историей и наукой. Но главное место на его полке занимали все-таки Библия и всевозможные жития: с ними он чувствовал себя как-то спокойнее духом – ближе к умершей Тонечке.
Кончилось тем, что Жеребилов уверовал – уж неизвестно, благодаря книгам или новой беременности жены. Но вместе с верой зародился в нем и колючий крестьянский скепсис по отношению к церкви, мрачное недоверие к ней. Слишком уж велико было несоответствие между тем, что он читал в этих книгах, и тем, что видел, заглядывая в храм.
Скепсис этот со временем приобрел даже воинственные черты. Иногда в свободное время Жеребилов заходил в главную церковь села, Воскресенскую, чтобы выразить свое презрение к «попам», исказившим, как он считал, первоначальное евангельское учение. Выглядело этой порой вполне по-хулигански. Особой его нелюбовью пользовались правила для прихожан, расклеенные на стенах притвора.
– Свечи, купленные не в этом храме, не благословляются как жертва, – читал он вслух, подслеповато щурясь на плакатик.
И – с ухмылкой обращался к старушке за прилавком:
– Это что же, в ваш ресторан со своей едой нельзя, да?
– Вы лучше у батюшки спросите, – простодушно отвечала старушка. – У батюшки.
– Записки о некрещеных и самоубийцах подавать запрещается, – снова читал он, нарочно растягивая, по складам. – А если подам? Там что, пламя под ними сильнее раздуют? Или меня – на вертел и в пекло?
А не то приценивался к товару на прилавке – ко всем этим бесчисленным четкам, ладанкам и иконкам, которые повсеместно продаются в наших церквях – и спрашивал свечницу, подмигнув:
– А бичей у тебя, милая, нет?
– Каких-таких бичей? – таращилась на него старушка.
– Которыми торговцев из храма выгоняют!
Пожилой охранник, сидевший на стуле у входа, отрываясь от газеты, мычал из своего угла:
– Шел бы ты отсюда, дядя.
– Может, ты меня выставишь, а? – свирепо улыбался Жеребилов.
– Может, и выставлю, – негромко ворчал охранник и от греха подальше прятал нос обратно в газету.
В конце концов он добился-таки своего: при входе поставили двух здоровенных кряжистых казачков, которые сдвигали плечи всякий раз, когда он пытался войти в церковь. Но Жеребилов и тогда не успокоился. То, бывало, подаст через знакомца записку на сорокоуст, с перечислением имен и титулов всех первейших церковных иерархов, то прознает о приезде к праздничку местного архиерея и придет поприветствовать его у паперти, нахально сложив руки на груди и скорчив напоказ самую непочтительную физиономию. Архиерей, дряхленький старичок, половину лица которого занимали длинные востренькие брови, иногда останавливался и грозил ему сухоньким кулачком, наслышанный о жеребиловских подвигах.
– Шалишь, шмутьян, – негромко шамкал старичок и не то посмеивался добродушно, не то бормотал в усы слова беззвучной анафемы.
Потеряв доверие к официальной церкви, Жеребилов завел какое-то свое, домашнее православие, очищенное от догматических искажений. По словам его соседа Табунщикова, это была буквально своя собственная церковь в миниатюре, «с иконами, ладаном, но без попов», этакая смесь толстовщины и раннего христианства. Жена, трепетавшая перед Василием, приняла новшества безропотно и даже участвовала в тех импровизированных богослужениях, которые тот будто бы проводил в подражание настоящим, церковным. Проходили эти службы якобы при закрытых окнах, на втором этаже их просторного деревянного дома: повсюду зажигались свечи, Жеребилов облачался в ризу и размахивал кадилом, читая нараспев слова акафиста, а жена не то подпевала, не то исполняла обязанности пономаря. Впрочем, зная о страсти Табунщикова к сочинительству, многое, если не все в его рассказе приходилось подвергать сомнению. Кроме того, Жеребилов был скрытен и, помня о силе деревенской молвы, вряд ли бы стал посвящать кого-то в свои домашние тайны.
Сообщал Табунщиков и более фантастические подробности. По его словам, Жеребилов, страстный толкователь Апокалипсиса, дошел в своем сектантстве до того, что выкопал под домом грандиозных размеров подвал, настоящую шахту не то в пятнадцать, не то даже и в двадцать метров глубиной. В нем Василий Тарасович собирался укрыться с семьей в случае наступления конца света (весьма скорого, по его расчетам). Углубление подвала продолжалось якобы до сих пор.
– Пяток метров еще накинет каких-нибудь. А то и десять – чтоб уж наверно спастись, – рассказывал Табунщиков по секрету (такие вещи он всегда сообщал по секрету, но почему-то – сразу всей команде).
Звучало это совсем уже дико, похлеще, чем ахейцы с копьями, сидящие в троянском коне коммунизма. Но Герман, который и сам замечал в Жеребилове эту дремучую, на грани фанатизма, медвежью русскую страстность, допускал, что известие о подвале может быть правдой, по крайней мере отчасти. К тому же в эти тревожные дни конец света многим в стране казался чем-то весьма возможным, а кое-кому даже и желательным.
Глава 6
Сон Жеребилова
Дит. Царство мертвых. Обширный подвальный этаж в здании Конторы, обычной с виду офисной высотки в западной части Турска. Сумрачное складское помещение, примыкающее к подземному гаражу. Откуда-то из недр Подвала вырываются отблески адского пламени, доносятся злорадный хохот чертей, плач и стенания мучимых грешников. Подвал – поистине страшное место, куда не всякая живая душа спустится по собственной воле.
Бо́льшая часть помещения погружена во мрак, и только одна стена и небольшое пространство перед ней озарены слабым светом желтого лампиона. В центре этого светового круга на низкой деревянной скамеечке сидит завхоз Пастернак, бессменный хранитель Подвала, и красит пикеты белой краской. Пастернак стар, во рту у него не хватает зубов, седые редкие волосы зачесаны на затылок. Отвислые бульдожьи щеки выбриты кое-как. На полу перед ним ведро с еще не крашенными пикетами, литровая банка с эмалью и тряпка, на которой он раскладывает окрашенные пикеты. За его спиной возвышаются стопки матрасов и одеял, штабели газовых плиток, башни из кастрюль и котелков, примусы всех возможных форм и конструкций, стеллажи, полки которых забиты консервами и мешками с сахаром и крупой. Возле стены грудой свалены лопаты, большей частью гнутые, ржавые и никуда не годные. Некоторые из них принадлежат погибшим археологам (на черенках – имена, вырезанные бывшими владельцами: «Серый», «Кика», «Василий» и т. д.).
Слева в темноте видна каменная лестница, соединяющая Подвал с миром живых; спустя время на ней появляются археологи, все, кроме Бобышева и Юры. Нащупывая
