был атеист Табунщиков, ни в грош не ставивший никакие пророчества.
Прохладный ночной ветерок обдувал горячую шею Германа, и всё это – звезды, ветерок, легкое живое тепло, поднимавшееся от костра – вдруг вызвало в нем чувство восторга и полноты жизни, бессмертия даже, своего собственного и всего вокруг, настолько невозможной смерть представлялась в такую минуту…
– Черт, как хорошо-то, а! – воскликнул он от избытка чувств. – Как хорошо!
– Чего тебе хорошо-то? – раздался вдруг голос позади.
В нескольких шагах от него стоял Жеребилов, очевидно, только что вышедший из посадки. Вид у него был пришибленный, как у человека, страдающего бессонницей и головной болью. Зябко ссутулив громадные плечи, он слегка покачивался и, ухмыляясь, жмурил на Германа правый глаз – видимо, с этой стороны боль была особенно сильна. Не узнав, его можно было принять за бродягу или разбойника с большой дороги: камуфляжная куртка застегнута вкривь и вкось, голова лохмата, ручищи сунуты в карманы брюк, как бы отыскивая там финку или кастет. Ухмылка его, однако, была добродушна, даже ласкова: Германа он по-отечески любил, как, пожалуй, и все в команде. Дело тут было не только в возрасте. К младшим в таких «стариковских» компаниях всегда относятся благожелательно и стараются опекать, но происходит это больше по обычаю, безотчетно, и, как во всяком природном чувстве, в этой отеческой приязни редко бывает настоящая глубина. Герман принадлежал как раз к таким редким исключениям. Было в нем что-то особенное, что вызывало в конторских «стариках» именно эту глубокую личную симпатию. Доброта, порядочность, что ли… Его любил даже Табунщиков, сам того, наверно, не подозревая, любил, несмотря на давешнего «европейца» и их постоянные стычки у костра.
– Фух! Вы меня испугали, Василий Тарасович! Не знаю… – Герман повел плечами. – Мир… Планета… Столько на ней всего. И всё манит, и всё загадочно. Жизни не хватит, чтобы всё это охватить, хотя бы с самого краю.
– Это оттого, что ты еще молодой. Оттого и манит. И загадочно по той же причине.
– Вы так говорите, будто молодость – болезнь какая-то, – возмутился Герман. – Не в первый раз слышу.
– Почти что так, – усмехнувшись, сказал Жеребилов.
Определение, видимо, показалось ему интересным. Некоторое время он молчал, глядя на затухающие угли, а потом нахмурился и сам себе возразил:
– А может быть, и нет…
Мысль его, дремучая, косолапая, выбралась из берлоги и заворочалась в потемках его кудрявой головы.
– Может, и нет, – повторил он глухо и тронул носком ботинка обугленную ветку. – Если можешь, никогда не старься.
– Любопытно, что вы допускаете, что можно не стареть.
– Может, и допускаю…
Табунщиков шевельнулся в палатке, громко, с наждачным звуком поскреб что-то под одеялом и затих, испустив длинную носовую руладу.
– В тебе жизни много, – понизив голос, сказал Жеребилов. – Я это давно заметил. Смотри, попусту не растрать. Этот капитал на дело дается, не просто.
– На какое же?
– Лампочку зажечь, – загадочно ответил Жеребилов. – А может, и несколько. Так что не трать-то попусту.
– Постараюсь… Но я вот еще что подумал, Василий Тарасович. Насчет старости. Вот вы говорите – никогда не старься. Мне это тоже не нравится почему-то, хотя мне до старости еще далеко. Неужели старость – это… обнищание какое-то? То есть жизнь без вот этого капитала, про который вы говорите? Мне кажется, мы как-то уж очень привыкли так ее понимать. А я не согласен. По-моему, это даже очень вредная мысль. Не потому, что унижает стариков, хотя поэтому, конечно, тоже. Тут серьезнее всё. Тут про молодых. Ведь человек, скажем, в двадцать лет приучается смотреть на свою будущую жизнь как на пустыню какую-то. И что-то умирает в нем – не знаю, может быть, надежда… Потому что если впереди только пустыня, то на что же ему надеяться? А если надежды нет, то и на что-то большое в жизни сложнее замахнуться. Зачем замахиваться, если все потом прахом пойдет? Но я не согласен, потому что это вовсе не обязательный исход вещей. Я вот как-то раз встретил в степи одного старика – давно, года три назад, когда в поход до Салтовского кряжа ходил. Он тоже куда-то в ту сторону направлялся, с большим, дорогущим таким рюкзаком – турист-одиночка, в общем, вроде меня. Мы с ним на привале встретились, возле речки, и потом еще целый час шли по степи вдвоем. Я вам передать не могу, какой это жизнерадостный был старик! Он всё смеялся постоянно, про семью свою рассказывал, про жену, про внуков – ну, как обычно… И про походы свои, как он однажды до Новой Земли добрался, как переправился туда на каком-то катере и еще два месяца по тундре ходил, как выживал один без людей. Я, говорит, еще бы туда пошел, да вот на будущий год в Непал собираюсь. Я не поверил, когда узнал, что ему восемьдесят лет! Он еще смеялся на мое удивление, паспорт показал – действительно восемьдесят, без трех месяцев только. Я к чему про этого старика-то – ведь есть же примеры. Крепкая такая, улыбчивая, бесстрашная старость – да я и сам таким стариком хотел бы стать. А если есть примеры, то есть и надежда. Тут, мне кажется, много от вас самих, от старшего поколения, зависит. Если бы каждый из вас нам такой пример подавал, то мы и не смотрели бы на будущее как на пустыню. И руки у нас так легко не опускались бы.
– Не знаю, что тебе сказать… Наверно, ты прав. Да только стариков не переделаешь, нынешних по крайней мере. Они не о том думают, чтобы пример вам подавать, а как бы самим оставшееся протянуть. Так что это уже ваша задача, перед следующим поколением.
– И еще – о времени… – Герман, взволнованный разговором, ворохнул волосы на голове. – Я где-то читал, что идея вечности непредставима: дескать, человеку наскучит жить так долго. Кто-то из этих современных дураков написал – Барнс, кажется. У него там герой попадает в рай и не знает, что со всем этим богатством делать. Н-ни за что не соглашусь! Да дайте мне хоть в сто раз больше того, что я уже прожил – я еще в десять рук буду хватать с жадностью и требовать: еще! еще! И никогда не наживусь досыта.
– Я вот тоже – пожил бы…
В «Археобусе» пробудился Юра. Нащупав в потемках бутылку с водой, он жадно припал к ней, хлюпая и сопя, похмельно промычал что-то, икнул и вновь откинулся на подушку.
– Эк ведь как вызвездило, – задрав голову, сказал Жеребилов. – Ты мне вот
