не имея под рукой ничего, кроме перочинного ножа, здесь лечили любые болезни при помощи щепотки соды и золы из костра и играючи, на глазок, выстругивали из дерева любую вещь, от дудочки до трехпалубного корабля. В этом мире старый добрый хомо хáбилис – человек умелый – еще просвечивал сквозь заурядного сапиенса… Почти у каждого здесь имелась какая-нибудь уникальная способность. Так, например, Жеребилов знал и мог едва ли не вслепую отличить от других все съедобные растения в степи. Он показывал Герману, как правильно срезать молодой коровяк (который называл на старинный манер «медвежьим ухом»), как очистить его стебель и извлечь вкусную, сладковатую сердцевину; он рассказывал, загибая пальцы, когда и в каком виде лучше употреблять в пищу корни пырея и солодки, листья сныти, одуванчика, полыни, закрученные побеги папоротника-орляка, где на каменистых склонах отыскать лучшую спаржу (Герман только от него узнал, что она растет не только на полках магазинов). Эти знания он получил от бабки, которая таким образом выживала в годы войны, и теперь без применения таскал в сундуке своей косматой крестьянской головы. Бобышев, в свое время прошедший курс полевой медицины, мастерски накладывал жгуты и повязки, лечил порезы, вывихи и ушибы, искусно, как заправская сиделка, ставил горчичники и – собственный его, природный талант – вправлял позвонки, одной рукой надавив, а другой потянув пациента за нужную часть тела; случалось даже, вскрывал нарывы – обыкновенным канцелярским ножом, предварительно подержав его на огне. Все это он проделывал с видом доброго знахаря, не брезгуя никакой болячкой, и – как знать? – может, и вправду пропадал в нем талантливый врач или даже народный целитель. Юра был одарен технически и замечательно ладил с любым творением человеческих рук. Он мог легко, без инструкции и подсказки, починить любую вещь – от лопнувшего наконечника лопаты до громоздкого уазовского двигателя и оптического нивелира «Пионер». Любая такая работа доставляла ему видимое наслаждение – он даже радовался, когда что-нибудь ломалось. Как-то раз у Германа встали наручные часы: увидев, как он трясет их и прикладывает к уху, Юра жадно блеснул глазами, буркнул что-то вроде «дай погляжу», затем выволок из салона свой промасленный ящичек с инструментами, достал оттуда лупу, шило и какую-то крохотную, очень тонкую, лилипутскую отверточку, сковырнул у часов крышку, покопался в них, высунув язык, и вернул – исправными. Всяк здесь по-своему умел управляться с материей, всяк умел найти с ней общий язык…
А еще в команде все, кроме Германа, жили за городом, в предместьях, и были как-то ближе к земле, лучше ее чувствовали и понимали. Даже Володя – и тот жил в частном доме под Турском, а Бобышев лишь недавно переехал в квартиру, а до этого всю жизнь обитал в таком же доме с огромным участком, на котором выращивал виноград и даже держал одно время, с немалой выгодой для себя, доставшуюся от родителей пасеку. Каждый день Герман с приятным ощущением чужеземца, попавшего в компанию аборигенов, слушал типичные «деревенские» разговоры: о том, где закупать на зиму лук и картошку, как правильно кормить кур, чем выгоднее топить – дровами или углем (в домах у Табунщикова и Жеребилова до сих пор стояли русские печи). Слушал, испытывая не то чувство самодовольного превосходства, которое в такие минуты обычно испытывает горожанин, но нечто, близкое почти к зависти, и признавая про себя, что это, скорее, они его превосходят.
Иногда Герман с тревогой всматривался в будущее этого мира. Кто, кто вытеснил его на обочину? Кто объявил недоразумением, пережитком? Неужели он навсегда сменился миром айфоновых грез, фейсбучных химер? Герман тревожился о нем так, словно речь шла об исчезающей разновидности человека. Конечно, как и все люди его возраста и воображения, он имел склонность преувеличивать, но может, так оно и было на самом деле. Да, этот мир был довольно суров, здесь царили грубые нравы, в нем было много нелепого, а иногда и постыдного (особенно когда на сцене появлялся алкоголь), но он давал всякому причастному к нему невыразимое ощущение надежности, коллективного бесстрашия – перед лицом любых испытаний и угроз. Герман не сомневался: даже если завтра ученые вдруг объявят, что к Земле приближается астероид – размером, скажем, с Ватикан, – то и тогда мужики не сробеют. Нет, они не станут отправляться в космос и взрывать астероид, как герои голливудского фильма (хотя – было бы на чем). Они составят консилиум, вычислят место падения астероида (при помощи счетов, линейки и простейшего отвеса), покурят, потреплются для порядка, а потом выкопают в том месте яму, да такую, чтобы небесная глыба, упав в нее, обрушила стенки – чтоб закапывать не пришлось. И астероид упадет – точнехонько в эту яму. И ничего не случится с Землей, только кресты слегка дрогнут на куполах.
6
У кого-то в кармане тонко, по-комариному, пропел мобильный телефон. Хозяин его всхрапнул, пошевелился, и пение смолкло, припечатанное невнятным ругательством.
Отчаявшись совладать с бессонницей, Герман обулся и осторожно выбрался из палатки.
Костер уже прогорел, только в середине тлело несколько оранжевых глазков да длинная ветка, положенная с краю, испускала тонкий закрученный дымок. Ночь вовсю полыхала звездами. Герман отыскал на северо-западе россыпь Большой Медведицы, вечный ковшик, черпающий что-то во тьме мироздания. Дубхе, Мерак, Фегда, Мегрец, Алиот, Мицар… (Алькальд?.. Альдегид?..) Магическая надпись, начертанная во дворце Валтасара. Здесь, на просторе, вдали от ночного свечения городов, звезды казались ярче и крупнее обычного. На секунду Герману показалось даже, что он видел промелькнувший в небе метеорит. Ему тотчас вспомнилась «тунгусская» теория Табунщикова, которой бывший учитель поделился с командой однажды вечером у костра. Теория была вздорная, но и по-своему любопытная. Вечером Табунщиков утверждал, что Тунгусский метеорит и был той самой звездой Полынь, которая, согласно библейскому пророчеству, должна пасть на землю перед концом света и сделать «горькими источники вод». По его мнению, метеорит целиком состоял изо льда, потому-то его и не нашли: он просто успел растаять до прибытия первой экспедиции. Вода в этом метеорите была якобы особой по химическому составу, «злой», то есть «горькой»: попав в Мировой океан, а после в организмы людей (ведь все источники вод на земле связаны друг с другом), она изменила состав их крови, а затем и поведение, сделав их свыше меры агрессивными и жестокими. Отсюда все войны и катаклизмы двадцатого века. По словам Табунщикова, метеоритная вода еще долго будет в нас колобродить, пока окончательно не выведется из крови. Больше всего Германа удивила не сама теория, а то обстоятельство, что ее автором
