А не уложится в три недели, так ему помогут, священную инъекцию вкатят под расписку!
– Это правда. Гадко, – поморщился Жеребилов.
– Но послушайте, Александр Саныч, – начал Герман опять. – Я никогда не был сторонником этих крайностей, и даже наоборот…
– Ха! Крайностей! – гремел Табунщиков, распаляясь. – А тебе известно, мой милый, что идею судят по тем самым крайностям, которые ей присущи, а?
– Ну, это ты брось, – сказал Жеребилов. – Если так, то твой коммунизм, выходит – чекист в кожанке да вертухай с автоматом?
– Не надо! – взревел Табунщиков. – Вертухаи были при всех режимах, во все времена! Что, при царе твоем тюрем не было, что ли?
Вдруг у костра послышался громкий всхлип. Всхлип был мокрый, протяжный, с длинным сопливым присвистом.
– Товарищи! – плаксиво пролепетал Юра. – Товарищи дорогие!
Губа его студенисто задергалась, выделывая кульбиты, из мутного глаза покатилась слеза.
– Ну началось! – крякнул Табунщиков.
– Саныч! – грозно осадил его Бобышев.
Тут нужно сделать небольшую ремарку. Сцены, подобные этой, были хорошо знакомы команде, ибо за время их совместных странствий по степи повторялись уже не раз. Случалось это с Юрой неизменно в сильном подпитии, обычно под занавес вечера, когда пятилитровый «снаряд» бывал уже опустошен. Начинался приступ всегда одинаково: посреди разговора уснувший водитель внезапно пробуждался и, приподняв над костром затуманенный взгляд, уставлялся в одну точку. Затем Юру начинало мелко трясти, из тела его, будто винтики и гайки, сыпались частые сдавленные всхлипы. Не было на свете горше этого плача, и не было – смешнее его. Винтики и шпунтики сыпались с нарастающей скоростью, как запчасти из подбитого вертолета, Юра кряхтел, взвизгивал, шумно подтягивал носом. Развязка тоже была всегда одинакова: бормоча что-то про товарищей, он нетвердо поднимался и уходил плакать к себе в «Археобус», где и оставался до утра (на полу в салоне была заранее постлана постель). Там он, по всеобщему подозрению, доставал из-под сиденья припрятанную чекушку и «догонялся» уже в одиночестве, после чего мирненько засыпал. Табунщиков утверждал, что Юра для того только и устраивает комедию с «товарищами», чтобы наклюкаться в свое удовольствие. Остальные, однако, не разделяли его сомнений: слишком уж натурально – и немного пугающе – застывали глаза водителя в первые мгновения приступа, слишком неподдельным было хлюпающее крещендо его носа, пляска его подбородка и прочие кунштюки его вмиг преображавшейся физиономии, едва ли способной к столь изощренному лицедейству.
4
После ухода Юры компания вновь разделилась. Табунщиков и Жеребилов, при молчаливом участии Володи, продолжали спорить, с каждой минутой все громче возвышая голоса. С коммунизма они незаметно переключились на Бога и религию – тема, самая у них опасная. Бобышев, заскучав, возился у затухающего костра, собирая грязные тарелки. Мытье посуды было обязанностью Юры, но когда тот, перебрав, раньше времени выбывал из строя, шеф, который не любил оставлять беспорядок на утро, нередко сам выполнял за него эту работу. Вообще, Юру он всегда как-то незаметно опекал и защищал при случае, как сегодня, от нападок Табунщикова. Была тут, очевидно, воинская солидарность да и просто жалость – бывшего летчика многие в Конторе считали за убогонького.
Собрав посуду, Бобышев налил в котелок воды и поставил ее на огонь. Пока вода грелась на плитке, он подсел к Герману, пошуршал сигаретной пачкой, клацнул зажигалкой и задымил.
– Я тебя давно хотел спросить, Андрей, – Герман покосился на «Археобус». – А это правда, что Юра… хм… повредил ногу… когда служил на Кавказе?
Они были на ты, несмотря на двадцатилетнюю разницу в возрасте – к Бобышеву, с его круглой простецкой физиономией, «вы» как-то не клеилось. Да он и сам не любил церемоний.
– Ты хочешь спросить – правда ли его сбили? – Бобышев улыбнулся глазами в огонь. – Правда. Но в остальном… Он тебе мотает глиссаду на винт.
– Что мотает?
– Ну, это их, лётное. Лапшу вешает. Не был он никаким боевым вертолетчиком. Служил на Кавказе – да. Бывал под обстрелом – тоже правда. Но летал он всю жизнь на обычной транспортной «корове». У двадцать четвертого ему за штурвалом дали посидеть – максимум. Оттуда, наверно, вся фантазия и пошла, от штурвала-то.
Он помолчал, стряхнул с сигареты пепел и устало посмотрел на спорщиков – те сцепились уже не шутя и поминутно срывались на крик, тщетно что-то друг другу доказывая. Володя что-то примирительно блеял в углу, но без особого успеха.
– Во время той заварухи его подбили в горах – жахнули ракетой из зеленки. Тогда-то Юра и отлетался. Товарищи его действительно погибли. Но только не двое, «бортмеханик и пускач», как он сам рассказывает, а двадцать шесть человек. Второй пилот и десантники. Одни разбились при посадке, других уже на земле положили.
– Никто не выжил?
– Ни один. Только Юра. Почему – неизвестно. Месяца три-четыре он провел в плену, в горном селе, где со времен Шамиля одни ваххабиты живут. Его, это село, тогда долго взять не могли: дорога к нему всего одна ведет, через ущелье, вокруг скалы, леса – готовая крепость. Сам Юра чудом выжил при штурме. Освободили его, кстати, тоже десантники… Что уж там с ним было, никто не знает, да только с той поры его слегка повело. Началось это еще на базе, сразу, как его на вертушке доставили. Трясло его всего, будто из воды холодной вылез, зубами клац-клац, слова связного сказать не может. А то наоборот, успокаивается и становится серьезный, важный, как генерал, на всех свысока посматривает. Врач, психиатр, тогда на полдня заперся с ним в кабинете, а потом вышел, пожал плечами – ничего, говорит, не могу сделать, кукуха полетела. Так и сказал – кукуха. Военные психиатры – они ведь большие шутники. Я, впрочем, за что купил, за то и продаю – мне все это сослуживец рассказывал, товарищ юрин, с которым мы посидели… – Бобышев шутливо приподнял брови. – Ну, ты знаешь – в окопах одной забытой восточнославянской войны.
Он докурил сигарету почти до фильтра и щелчком отправил ее в костер.
– На гражданке кукуху ему подлатали, и пошел он по жизни пешей походочкой. Сначала устроился в аэропорт, поближе к небу, диспетчером вроде… Но накрывало Юру и там – как сейчас примерно, с «товарищами». Ну и ясное дело, попросили… Так он и пересел за руль, вот на эту шайтан-арбу. Крутит теперь баранку, кашу работничкам готовит. Может, оно и к лучшему.
В эту минуту спор на другой стороне костра дозрел, наконец, до настоящей склоки. Дело клонилось к занавесу. Жеребилов поднялся и, дрожа от гнева, направился к баку с водой – погасить пыл сердца, а заодно
