ногами ступеньки, они в смущении и страхе озираются по сторонам. Взрыв сатанинского хохота в недрах Подвала заставляет их замереть, но возглавляющий компанию Жеребилов жестом призывает товарищей продолжить спуск. Следуя за ним, они выходят на свет, к Пастернаку.
Пастернак. А-а, пришли! Дело, братцы. Надо бы правде послужить. Ну-тка, становись!
Откладывает кисточку, вытирает руки тряпкой, смоченной в растворителе, и с кряхтением поднимается. Подходит к стеллажу с церковными принадлежностями и облачается в епитрахиль.
Пастернак. Последних вас таких за день провожаю. Остальные разъехались уж…
Археологи становятся перед ним плечом к плечу и набожно склоняют головы. Герман, как новобранец, опускается на колени. Пастернак крестит их, благословляя на ратные подвиги.
Пастернак. In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti!
Все. Amen!
Пастернак снова подходит к стеллажу, достает коробочку с облатками и кладет всем в рот по одной.
Володя (робко отстраняясь). Я ведь буддист, Сергей Николаевич.
Пастернак. Ешь! Там разберутся.
Володя смиренно принимает облатку.
Табунщиков (в смятении). Дык мне нельзя, Николаич! Я коммунист! В Бога не верую!
Пастернак. Так она же красная!
И действительно – облатка в его руках тут же становится красной.
Табунщиков (в священном трепете). А-а! (Чав-чав-чав, уминает облатку.)
Жеребилов. А как же вино, Сергей Николаич? Одним хлебом ведь не причащаются.
Пастернак. Вино купите в Парщиково. Только пятилитровую не берите. Это эссенция.
Табунщиков (архиерейским баском). Истину глаголеши, отче!
Закончив с причастием, Пастернак выносит штыковую лопату и торжественно посвящает Германа в археологи. Трижды перекрестив его, поочередно опускает наконечник лопаты на его плечи и голову. Все набожно крестятся и шепчут молитвы. Пастернак велит Герману встать и вручает ему лопату. Тот, не поднимая лица, благоговейно ее принимает.
Пастернак. Что ж, надо бы тебе несколько слов на дорогу сказать, сам вижу, что ожидаешь их от меня. Ты – особенный, отрок, это всякий видит, у кого в башке не гвоздей насыпано (многозначительно косится на Табунщикова). Печать избранности лежит на лице твоем, большая печать, не малая, с такою печатью великие дела совершают и великую память оставляют по себе на земле, память долгую, славную, веками не преходящую. Но путь твой будет нелегок – ясно вижу это в глазах твоих, да и сам ты, наверно, догадываешься. Вижу: тина клубится на дне твоих глаз, карпы воду мутят, и поднимают ил со дна, и гонят его наверх, к самой поверхности, и выше, выше, до самого неба. Ох, большие, страшные это карпы, с сердцами холодными, скользкими, злыми, из самого ада приплывшие…
Табунщиков (Жеребилову, в замешательстве). Какие еще карпы?
Жеребилов (шепотом). Это Вёльва, прорицательница, только в мужском обличии. Вещает к сынам Хеймдалля, великим и малым. Оттого и непонятно ни хрена.
Табунщиков (в священном трепете). А-а!
Пастернак. Ждет тебя в Степи великое испытание, но с честью пройдешь его, с честью и великой наградой, уготованной тебе впереди. Будь внимателен в самом конце – по ясным признакам узнаешь, что приблизился конец, ни с чем его не перепутаешь. Ожидает тебя встреча с врагом, твоим главным, заветным врагом, от начала века тебе предначертанным. В Книге Судеб каждому мужу определен свой враг, и никто с ним встречи не избежит. Но сразишься с ним и победишь, и настоящей силы своей в той победе достигнешь. Ну а дальше иди себе и иди, и с каждым шагом легче будет твой путь, как бы мягкой соломкою выстеленный. Иди да бабу свою крепче держи, ибо отроку, известное дело, без бабы никак нельзя. А не будешь держать – убежит, бабы, они, знаешь, такие. (Усмехается, очевидно, вспомнив что-то скабрезное. Во рту у него тускло мерцают обломки пожелтевших зубов.)
Жеребилов (скорбно опустив лицо). Прореки, Сергей Николаевич. Для всех для нас прореки.
Пастернак поглаживает рукой подбородок и пророчески смотрит вдаль. Однако молчание его явным образом затягивается.
Суфлер (громко шепчет, высовываясь из будки). Неспокойна!..
Пастернак. Неспокойна…
Суфлер (еще сильнее высовываясь). …нынче Степь!
Пастернак. …нынче Степь, неспокойна. Дух старого хана пробудился. Много будет от него беды.
В эту минуту из подземного гаража доносится нарастающий шум двигателя, а следом протяжный гудок клаксона. Шурша колесами, на сцену въезжает «Археобус». Средняя дверца распахнута, внутри отчетливо виден салон, забрызганный кровью предшествующей команды. Окно кабины приспущено, за ним виднеется голова Юры, облаченного в летный шлем и очки-консервы архаичного образца. Окутав помещение облаком выхлопных газов, фургон останавливается рядом с командой.
Пастернак (кивает на стоящее в углу ведро). Сначала отмоете, а потом загружаться.
Жеребилов (крестится). Где это их так?
Пастернак. На Выселках. Только водитель и выжил.
Жеребилов (Юре). Как тебя звать, мил человек?
Юра (нахохлившись). Юрок.
Жеребилов. Суровый ты человек, Вьюрок. А в Бога ты веруешь?
Юра. Ашхаду алля илляха иль Ллаху.
Жеребилов. Чего-чего?
Юра. Credo in unum Deum, Patrem omnipotentem, factorem caeli et terrae.
Жеребилов. А-а… Так бы сразу и сказал.
Володя (потрясенно оглядывая салон). Мне надо домой! Я гитару забыл!
Табунщиков. Я те побегу, сука! Живо тряпку хватай!
Пастернак (выносит гитару). Вот тебе гитара, Володя. Не робей! От сансары все равно не уйдешь.
Володя в ужасе пятится в темноту. Все, кроме Германа, полукругом надвигаются на него.
Занавес медленно опускается.
Глава 7
Чингисхановая теория
1
Схватки, подобные тем, что каждый вечер кипели у костра, были для Германа привычным явлением, привычным даже до скуки, и не только потому, что он давно уже ездил в экспедиции. Нечто похожее изо дня в день происходило в стенах исторического факультета, где преподавал его отец и где набегами учился он сам, в те короткие периоды, когда находился в городе.
С позапрошлого года Турский университет бурлил, как бурлило и всё вокруг, живо отзываясь на события в стране. С тех пор как вдали прозвучал первый рокоток революции (именно так многие тогда восприняли эти события), во всех университетских коридорах, столовых и вестибюлях, в библиотечных залах, сортирах и крошечных закутках под лестницей, словом, всюду, где могли втиснуться хотя бы двое человек, говорили преимущественно о политике. Конечно, такие разговоры звучали здесь и прежде, однако тогда они были только приправой к обыкновенной студенческой болтовне о пьянках и сексуальных похождениях, к сальным шуточкам, пубертатным смешкам и взаимной демонстрации тупейших видео на Ютубе. Ныне же университет переживал настоящее пробуждение, как, впрочем, и остальные крупные учебные заведения в стране. Разговоры о пьянках никуда не девались, но стали как-то глуше, бесцветнее
