главным образом они постоянно спорили о чем-то, особенно в последние два года – спорили на занятиях и в перерывах между ними, спорили онлайн, в университетских чатах, и даже на студенческих вечеринках, где они хоть и редко, но оказывались в одной компании. Глубоко презирая друг друга, они так же глубоко друг в друге нуждались – нуждались в объекте для выпадов и насмешек, нуждались в тех, кто своей ущербностью удостоверял бы их собственное духовное превосходство. Иногда дело доходило до настоящих схваток между ними, и хотя кровь в этих битвах пока не лилась, накал ненависти в них был вполне соответствующий. Так, например, случилось на семинаре у политолога Крестовского. Наслышанный о страстях, бушевавших в студенческой среде, этот юркий, лысоватый, жадный до споров дядечка, которого студенты называли не иначе как Колобком, решил устроить эксперимент и провести зачет по своему предмету в форме политических дебатов. В качестве объекта для эксперимента была выбрана группа Германа. По замыслу Крестовского, спикеры от обеих партий должны были выходить к трибуне и высказываться на заданные темы (предложены были нарочно самые злободневные). Герман и другие нейтрально настроенные студенты выступали в роли избирателей, которым следовало проголосовать и письменно обосновать свой выбор. Однако на деле вышло иначе: Крестовский надеялся на жаркий, но цивилизованный диспут, а вместо этого получилась нелепая свара с криками, топотом и свистом, очень мало напоминавшая дебаты. Интересными получились только выступления Иванова и Смольникова, остальные же откровенно глумились друг над другом, ничуть не смущаясь присутствием Крестовского, который униженно метался по аудитории, тщетно призывая «депутатов» к порядку.
Левые были в меньшинстве, но Герман почти не сомневался, что поле боя в конце концов останется за ними. Воинственные дети городских окраин, они отрастили себе обиду и крепкие, покрытые ссадинами кулаки. Но и не только, ведь не одними кулаками прокладывается путь к победе. Они выработали стиль – то, чего так остро не хватало их предшественникам. Основу этого стиля составляли всё те же лики коммунистических святых, вроде Че Гевары, всё те же лозунги, обращенные к сердцам отверженных, но проглядывало в нем и что-то новое, молодое, дерзкое и задорное. Они не стеснялись называться коммунистами и вели себя так, словно коммунизм только что изобретен, то есть свободен от всего того пыльного и старушечьего, что обычно связывают с этим словом. Главное же, университетские левые опирались на массу левых из низов, куда более обширную, грозную и решительную. Последние пока никак не проявили себя, очевидно, приберегая свою решимость для более подходящего случая. Но было достаточно взглянуть на росписи в турских подворотнях, чтобы понять, на чью сторону встанут эти низы, если завтра что-нибудь начнется. На стенах здесь повсеместно господствовали серп и молот и красная пятиконечная звезда.
2
С Рыжим, так звали Смольникова сокурсники, Герман общался только эпизодически, даже в ту пору, когда они учились вместе и, бывало, сиживали за одной партой. Происходило это, во-первых, из-за различия взглядов, а во-вторых, из-за того, что Рыжий вечно был нарасхват, и у них элементарно не было возможности познакомиться ближе. Никто из них, впрочем, такой возможности и не искал, и, уж во всяком случае, не искал ее Герман (хотя Смольников, как яркий представитель революционной фауны, и был ему по-своему интересен), но однажды она представилась сама, и притом в довольно неожиданных обстоятельствах.
Случилось это весной, в середине мая, после крупного столкновения между турскими левыми и полицией. Событие это было из нашумевших, несмотря на то что подобные стычки, пусть и в несколько меньших масштабах, происходили теперь по всей стране и едва ли не каждую неделю. Репортажи из Турска, с крупными и сочно-кровавыми кадрами из самой гущи сражения, показывали тогда по всем федеральным каналам, а сам город еще несколько дней волновался: повсюду проводились облавы на коммунистов, днем по центру ходили вооруженные патрули, а в сумерках улицы омывали тревожные синие огни бесчисленных полицейских мигалок. Смольников называл эти события репетицией, не уточняя, однако, чьи действия он имеет в виду – полиции или красных, которые спровоцировали стычку.
Левые тогда решили отметить какой-то праздник, кажется, день рождения кого-то из своего обширного коммунистического пантеона. Утром они планировали собраться на Театральной площади, пройти оттуда шествием до здания городской Думы, а уже там, у памятника Ленину, провести митинг. Однако ни шествие, ни митинг не были согласованы, и уже на Театральной все вылилось в грандиозное побоище с полицией. Герман, окна которого выходили на площадь, в это время был дома и наблюдал за схваткой вживую.
В тот день он проснулся поздно, полночи работал над курсовой, и застал уже кульминацию, когда красные – их было больше тысячи человек – сошлись в рукопашной с крупными силами полиции и ОМОНа, заранее стянутыми на площадь. То, что он увидел в окно, было похоже на батальную сцену из фильма про античные времена. Омоновцы – затянутые в черное «космонавты» в блестящих пластиковых доспехах – попытались применить свою обычную тактику. В подобных случаях, когда противостоящая им толпа была достаточно велика и держалась воинственно, не подчиняясь приказу очистить улицу, они выстраивались в подобие македонской фаланги, стремительно бросались на толпу, хватали нескольких человек и так же стремительно откатывали назад, после чего совершали новый выпад. Схваченные по цепочке передавались назад, где уже стояли наготове синие автозаки. Действия фаланги напоминали поведение рассерженной кобры. Время от времени она совершала ложный откат и тотчас внезапно атаковала, застигая демонстрантов врасплох. Сама эта непредсказуемость, почти иррациональность движения черной фаланги действовала на толпу деморализующе. Однако на этот раз левые применили против полиции ее же тактику. Они построились в такую же фалангу, поставили впереди самых крепких, закаленных в драках бойцов, которых невозможно было оторвать одного от другого, настолько они прочно сцепились локтями, и приняли бой. Чрезвычайная слаженность, с которой действовали красные, свидетельствовала о том, что они учились этому, и, возможно, не один день (по слухам, где-то за городом, в заброшенном селе, у них была устроена тренировочная база). Демонстранты были вооружены: в руках у некоторых бойцов мелькали палки и арматура. Единственное преимущество омоновцев состояло в доспехах, однако и у красных, стоявших в первом ряду, на руках были видны пластиковые щитки, вроде хоккейных, которыми они отражали удары гуттаперчевых полицейских дубинок.
Когда Герман проснулся, за окном уже густо сыпался треск ударов. Но разбудило его не это: по площади волнами прокатывался необычный гул. Черная фаланга атаковала в полном молчании, зато красные, совершая выпад, поднимали громкий утробный крик, что-то вроде дружного «у-о-о!», до предела возвышая
