заблуждение из-за философов такого рода. Не потому, что все эти знания не нужны: нужны и они и еще другие. Однако я желал бы, чтобы мы обратились к ним позднее, прочтя несколько раз поэму и привыкнув, так сказать, к силе этого тела: когда мы почувствуем себя зрелыми, пожелаем вникнуть вглубь поэмы и увидим, что это дантовское слово меняет и отвлеченные понятия даже в стабильном – в «cosa salda». Но перед этой второй стадией мы должны остаться чистыми и готовыми принять первую искру, которую дает нам выражение Данте.
И вот что: «Комедия» – это поэма дидактическая. Данте обладает всей мудростью своих современников, его произведение зиждется на множестве средневековой схоластики. Он применяет законы совершенно отличные от наших нынешних воззрений, не исключая воззрений на веру. Он поэт интеллектуальный или, согласно выражению, использованному исчерпывающе и как-то необдуманно нашей критикой, поэт «надуманный». Настолько, что говорили и о чуде его выживания. Однако чудо совершилось, и «Комедия» существует у нас как совершенно живое произведение. Началась она, чтобы учить некоей мудрости, но сохранилась потому, что, в конце концов, волнительно учит нас лучше понимать человека. Еще Данте волнует нас своими отвлеченными размышлениями, потому что они укоренились конкретно в его жизни, потому что он их любит (а иногда и ненавидит) так сильно, что нагружает их эмоционально и некоторым образом заставляет нас вникать в них. Так происходит в известных стихах о душе:
«Esce di mano a lui che la vagheggia
prima che sia, a guisa di fanciulla
che piangendo e ridendo pargoleggia,
l’anima semplicetta che sa nulla…»
«Из рук того, кто искони лелеет
Ее в себе, рождаясь, как дитя,
Душа еще и мыслить не умеет,
Резвится, то смеясь, а то грустя»
(«Чистилище», 16, 85–88.)
или в стихах о любви, которые говорит ему Вергилий:
“Né creator né creatura mai”,
cominciò el, “figliuol, fu sanza amore,
o naturale o d’animo; e tu ’l sai.
Lo naturale è sempre sanza errore,
ma l’altro puote errar per malo obietto
o per troppo o per poco di vigore…
Quinci comprender puoi ch’esser convene
amor sementa in voi d’ogne virtute
e d’ogne operazion che merta pene.
Мой сын, вся тварь, как и творец верховный, -
Так начал он, – ты это должен знать,
Полна любви, природной иль духовной.
Природная не может погрешать;
Вторая может целью ошибиться,
Не в меру скудной иль чрезмерной стать…
Отсюда ясно, что любовь – начало
Как всякого похвального плода,
Так и всего, за что карать пристало.
(«Чистилище», 17, 91–96, 103–105).
Конечно, в этих стихах много томизма, да и прочих аллюзий. Однако в них прежде всего доминирует дыхание поэта. Когда-то я говорил как-то сокращенно: «корни поэзии в человеческом дыхании, а что было бы если бы дыхание наше ослабело?». Я обрадовался, распознав то же чувство у одного из великолепных поэтов наших дней. Говоря в прошлом году о Данте Сен-Жон Перс сказал: «Без поэта не существует полного дыхания, даже воспроизведения вздоха. Дышать вместе с миром остается его личной функцией, посреднической»[15]. «Дыхание поэта» я подразумевал в более глубоком смысле, как подразумеваю и теперь: дыхание того трехветочного стиха, который свидетельствует о его подлинности. Это также одна из тайн поэзии: воздействие, которое оказывает на нас это слово, расширение, открытие врат сознания выше и ниже от ее порога.
Если бы у меня было время, я обратился бы еще к стихосложению «Комедии». Принимая во внимание почти мистическое значение некоторых чисел для Данте, можно было бы сказать, что «Комедия» – поэма строго «обязующей формы». Например, число 3: три кантики (2-264) из тридцати трех песен каждая (в «Аде» есть еще одна, которую считаю вступлением), в каждой песни – трехстишные строфы с тройными переплетными рифмами: можно было бы рассмотреть также и кратные этого числа. Таким образом можно сказать, что поэт чувствует необходимость в этой форме, как он верит в действительность его физики или метафизики. Иными словами, эта техника для него также сущность. Я думаю об окончании «Чистилища»: я пел бы еще, говорит он читателю,
ma perché piene son tutte le carte
ordite a questa cantica seconda,
non mi lascia più ir lo fren de l’arte.
Io ritornai da la santissima onda
rifatto sì come piante novelle
rinovellate di novella fronda,
puro e disposto a salire a le stelle.
«Но так как счет положен изначала
Страницам этой кантики второй,
Узда искусства здесь меня сдержала.
Я шел назад, священною волной
Воссоздан так, как жизненная сила
Живит растенья зеленью живой,
Чист и достоин посетить светила».
(«Чистилище», 33, 139–145)
«Комедию» сравнивали с кафедральным собором. Возможно, это правильно. Я вижу в Данте более поведение средневекового мастера, «маистора», как говорили мы когда-то, и думаю, что традиция, идущая от былых ремесленников, продолжается и изменяется сознательно или неосознанно также и в изобразительных искусствах, а не только в поэзии. Теперь после вторжения машин исчезает и она, заставляя нынешнего художника ощущать себя без опор. Здесь начинается другая история.
Теперь, возвращаясь к цитате из Ауэрбаха, следует сказать, что, когда такие явления замечают у Данте, не следует удивляться выводу, что происходит «образом человеческим застилается образ Божий». Не буду распространяться по этому вопросу. Добавлю только, что у Данте образ Божий – неотделимая часть образа человеческого: функционировать одному без другого было бы сложно. То же мы почувствуем относительно необходимости нашей души к очищению, которое является другой стороной нашего ада, нынешнего. Думаю, что эту сторону осудят многие из тех, кто приблизился к Данте, предпочитают ли они неведение, или же изобретают свои собственные религии, или же остаются верны догмату католицизма. Однако никакое верование, думаю, не может отделить нас от поэта, даже если мы православные христиане и обладаем неприхотливостью не признавать чистилища. Приближение к Данте является вопросом не философской веры, а признания поэтики[16]. «Если вы можете читать поэзию как поэзию, то «поверите» в богословие Данте точно так же, как верите в физическую реальность его путешествия. То есть вы откажетесь от веры и неверия». Это писал
