ладони к вискам, она приникла к окну кладовки и обнаружила в ней такой же беспорядок, как и везде. В старой маслобойне она сняла с кронштейнов деревянную лестницу, не без труда вытащила ее наружу и понесла к фасаду дома. Джулиусу бы не понравилось то, что она затеяла, но его здесь не было. Она приставила лестницу к окну своей спальни, понадежнее пристроила ее и стала взбираться. Мод лаяла на нее снизу. Это окно никогда плотно не закрывалось, и зимой они с Дот затыкали щели тряпками и газетами. Просунув палец в одну из щелей, Джини потянула раму на себя, окно открылось, и она забралась внутрь.
Коттедж простоял пустым всего одну ночь, но в нем уже пахло запустением. Платяной шкаф и металлический каркас их с Дот кровати чужаки не тронули — видимо, не нашли гаечного ключа нужного размера, — но основание, матрас и постельное белье вышвырнули на дорогу. Она осмотрелась свежим взглядом и заметила то, что казалось неважным, пока это была ее спальня: потрескавшуюся штукатурку вокруг окна; влажные пятна на стенах, напоминавшие гигантские лишаи; дыру в углу потолка, из которой иногда падали мыши и под которую ставили ведро, когда шел дождь. Джини спустилась на первый этаж. Шаги отдавались гулким эхом, как в пещере. Она понимала: если в коттедже не будет жильцов еще пару недель или месяцев, он придет в полное запустение. Каменные плитки на кухне вздыбятся, из дымоходов повалится сажа; крысы придут, чтобы грызть и царапать. И со временем дом развалится, станет землей, травой, камнем и деревом.
Джини встала спиной к железной плите, чувствуя исходящий от нее холод. До вчерашнего дня огонь в ней не угасал ни разу. Глядя, как в очаге с новой силой вспыхивают языки пламени, Дот часто говорила: это тот самый огонь, который она, восемнадцатилетняя, зажгла после того, как Фрэнк перенес ее через порог. Джини подумала об обручальном кольце матери: где же оно? Сберег ли его Джулиус? Несколько керосиновых ламп с разбитыми плафонами валялись на полу. Переступив через них, она открыла заднюю дверь и свистом подозвала Мод, которая по-прежнему лаяла у фасада. Потом вернулась на кухню, подтащила к пианино корзину с дровами, присела на ее краешек, подняла крышку инструмента и взяла минорный аккорд. Она научилась играть, подражая отцу, хотя всегда предпочитала гитару. Пианино расстроилось еще больше, но она все же сыграла вступление и запела:
Однажды утром мартовским я свой оставил дом
И в город Лондон поспешил, искать удачи в нем.
Но в долг никто не верил мне, нужда со всех сторон,
И захотелось мне назад, в родимый Хадлингтон![17]
Пианино бренчало громко и фальшиво. Она напевала мелодию, чтобы вспомнить фортепианную партию. Раньше эту песню она исполняла только на гитаре.
Не слишком уверенно она спела еще один куплет, наслаждаясь тем, как раскатываются звуки по опустевшему помещению. Она закрыла глаза и словно вернулась в прошлое: позади нее снова пылал очаг, за столом ужинал Джулиус, а на диване, подергиваясь во сне, лежала Мод.
— И я в лесу бы ночевал, да боязно волков… — присоединился к ней другой голос.
Она спрыгнула с корзины, и крышка пианино захлопнулась, едва не прищемив ей пальцы. Прислонившись к косяку, перед ней стоял улыбающийся Джулиус.
— Так и знал, что ты здесь, — сказал он.
— Ты разве не должен сегодня ставить кому-то забор? — Она снова села.
— Кажется, что все это уже не наше, верно? — Он огляделся. — Перестало быть родным домом. Стало жутким заплесневелым домиком.
Такое определение показалось ей оскорбительным.
— Иди работать, Джулиус. Нам надо дать Бриджет денег на еду. И расплатиться со Стю. — Она не добавила «и с Роусоном».
— Оказалось, забор в двадцати милях отсюда. Мне пришлось бы ехать в фургоне.
— Ох, Джулиус.
Она привстала, чтобы подойти к нему, но он сердито приподнял плечи, отвергая сочувствие. И, вероятно, чтобы искупить свою грубость, заметил чересчур озабоченным тоном:
— Не стоило тебе одной таскать лестницу.
— Все в порядке. Я справилась.
— Я тут звонил Ричарду Летфорду. Тому, кто кухни монтирует, помнишь?
— Насчет работы?
— Не совсем, — улыбнулся он. — Надо было проверить одну штуку, он кое о чем обмолвился, когда мы собирались… поминали маму.
Джулиус подошел к корзине с дровами и слегка подтолкнул Джини бедром; она подвинулась. Он поднял крышку пианино и взял левой рукой несколько жизнерадостных аккордов.
— Есть новости, — добавил он, перекрикивая музыку, которую исполнял уже обеими руками.
— Какие новости? — Ее охватило нетерпение, сейчас было не время для его любимых поддразниваний.
Продолжая наигрывать переливчатую мелодию, он запел:
Когда я маленькой была, мальчишкой быть хотела,
Ходила в грубых я штанах, за пацанвой таскалась,
Мне все твердили: это ты, чтоб нас позлить, такое дело,
Но я мечтала инженером стать, какая жалость[18].
— Джулиус! — Она толкнула его всем телом так, что он чуть не свалился на бок, но удержался, не переставая играть и петь.
— Да что за новости, Джулиус? — Теперь она тоже смеялась. Она и раньше слышала, как он пел эту песенку.
— А мама твердила: «Я леди растила!
Как жемчуг растит ракушка на дне,
Вот подрастешь и сама поймешь:
Девчонкой быть неплохо вполне!»
— Говори. — Джини взялась за крышку инструмента, та замерла над его пальцами, и Джулиусу пришлось остановиться.
— По-моему, я нашел, где нам поселиться.
— Правда? — Ей так хотелось верить, что все так и есть.
— Я сам пока не видел, но думаю, нам подойдет. Мы постараемся хорошо устроиться. Это лучше, чем жить с Бриджет и Стю. — Он поднялся на ноги.
— Нам везде будет лучше, чем у них. А где это? И что это? Тоже коттедж?
— Ричард подвезет меня туда в середине дня. Давай я сначала съезжу посмотреть, а потом покажу тебе.
— Подвезет? А ты выдержишь?
— Это недалеко. Минут десять на машине.
— Но почему мне с вами нельзя? Если бы удалось сегодня заселиться, можно было бы забрать вещи с дороги, пока дождь не пошел.
— Мне пора. — Он взглянул на экран телефона, чтобы узнать время. — Ричард заберет меня из деревни.
Он зашел в кладовку, Мод и Джини последовали за ним.
— Но ты же ничего не рассказал.
— Кстати, я еще и с доктором Холлоуэем столкнулся. Он договорился насчет нашего концерта.
— Концерта? Джулиус, нет!
— В «Плуге». Говорит, замолвил словечко перед Крисом, владельцем паба.
— Нет. Не могу я играть
