и личный интерес. Хотелось поскорей со всем разделаться, чтобы мы смогли пойти наверх пить сладкий чай с анисовым печеньем и смотреть Ти-си-эм.
Мамина и папина семьи жили недалеко друг от друга, но были очень-очень разными. У бабушки Монте и бабули Би было мало общего, а вот старые фильмы любили обе и привили интерес к ним и мне. Мы договаривались смотреть вместе все фильмы, как-то связанные с Италией. Мне особенно нравились «Римские каникулы», «Это началось в Неаполе» и «Плавучий дом», и вполне может быть, что полюбила я их в основном вслед за бабушками.
Бабуля Би посмотрела на меня и улыбнулась. Я была простой одиннадцатилетней девчонкой в ее глазах, но себе самой казалась взрослой, ведь мы с бабушкой занимались приготовлением пасты как настоящие напарники. На равных. Но в тот же момент, когда закончилось тесто, исчезло и ощущение равенства. У нас в семье была четкая иерархия, и еще в детстве я усвоила, что надо держать язык за зубами и не лезть не в свое дело.
У меня были свои соображения о том, кто на озере как живет, но я не торопилась делиться ими с бабулей Би, бабушкой Монте или кем-то еще. Как самая младшая в семье, я понимала меньше, чем брат с сестрой, но старалась все подмечать и запоминать, чтобы был шанс разобраться позже. Этому я научилась у матери, способной припоминать мельчайшие детали давних событий и швыряться ими в ссорах с папой, как гранатами. Предугадать атаки было легко, и меня очень удивляло, почему папа не уворачивается.
— Джузеппина, ты всегда на нервах, — заметила бабуля Би, продолжая мастерски сворачивать макароны ножом; она могла лепить chicadades хоть с закрытыми глазами. — Что тебя тревожит?
Хотя тревоги радости не приносят, на моем лице сама собой появилась улыбка. Ответить мне было нечего: то, что я могла сказать, ей не захотелось бы слушать. Уместнее был бы вопрос, что меня не тревожит. Родители постоянно препирались из-за денег. Их вечно не хватало. Мама работала под началом дяди Луи, но ее многое не устраивало. А папе сообщили на работе неприятные новости, оттого и разыгралась ссора. Рано или поздно они обычно мирились и жили без стычек, пока снова не сталкивались с нехваткой денег. Я мечтала, чтобы мы разбогатели и родители больше не ругались. Будь у нас куча денег, все ссоры бы прекратились. Это уж точно.
— Можешь мне полностью довериться, — сказала бабуля Би.
— Я переживаю, что папина фирма переехала в Буффало. Он говорит, нам придется переезжать туда, где найдется работа.
И чего такого они нашли на севере штата Нью-Йорк, чего не было в Южном Белмаре в Нью-Джерси?
— Вот как? — Бабуля Би оставалась совершенно невозмутимой, и это меня успокоило. — В Нью-Джерси полно страховых компаний. Еще и получше работу найдет. Все хорошо, не волнуйся так.
Бабуля Би катала макароны так быстро, что я не успевала следить за движениями ножа.
— Можно и мне попробовать ножом?
— Когда-нибудь обязательно. Пока твои пальцы еще достаточно малы, чтобы катать без него. Вот когда станут слишком большими, научу ножом. Не так и долго осталось.
Кавателли — это маленькие ракушки теста, почти что трубочки, но не замкнутые до конца. На ложку помещается сразу несколько, и это меня всегда огорчало, потому что съедали их гораздо быстрее, чем мы их готовили. Плоды нескольких часов работы заглатывались за десять минут.
— Мои предки с юга Италии, — с гордостью произнесла бабуля Би.
Она родилась в США, и Апулия была для нее краем грез, далекой страной, где не существовало всех тех удобств, что есть в Америке. Бабушка любила рассказывать о своих корнях и дорожила южноитальянскими традициями, но возвращаться в Италию совершенно не стремилась.
— В нашей семье такую пасту не называют кавателли, — продолжала бабушка, — мы говорим chicadades.
— А почему Каподимонте не используют это слово?
— Потому что они зовут ее кавателли, — улыбнулась бабушка, — а мне нет дела до наших различий, лишь бы все собирались вместе на воскресный обед.
— И тебе не хочется ссориться.
— А зачем? Можно неплохо уживаться, даже будучи непохожими. Баратты и Кашоле — фермеры, а Монте — шахтеры.
— Вы выращиваете продукты, а они их съедают.
Бабуля Би рассмеялась.
— Тебя и это тревожит?
— Со стороны Монте немного тревожит. Мраморную купальню для птиц съесть не получится.
— Это уж точно. Зато можно сидеть на крыльце и любоваться ею. Наблюдать, как там плещутся птички. Окружать себя красотой так же важно, как есть. Порой красота дает больше сил, чем пища.
*
Студия Анджело напоминает мне о подвале бабули Би. Все инструменты чисты и готовы к использованию. Материалы аккуратно лежат на полках. Везде порядок. Конор и профессор Адиль отступили чуть назад, будто любуясь музейным экспонатом. Анджело берет чистую ветошь и осторожно водит ею по золоченому мрамору, а потом отходит, чтобы мы могли рассмотреть его работу, золото на каменном рельефе.
— Bella? — спрашивает Анджело.
— Si, — отвечаю я.
Анджело Страцца явно черпает силы в красоте.
14. Позолота
Конор предлагает подвезти профессора Адиль до Лукки, где она живет при университете, когда приезжает в Италию, и мы с Анджело остаемся в мастерской одни.
Анджело показывает мне тончайшие листы золота, которые он использует при работе с камнем. Они похожи на странички рассыпавшейся книги, разве что слой золота прекраснее любых слов.
— Сицилийское, — уточняет Анджело.
— На Сицилии я бы тоже хотела побывать.
— Могу свозить.
Он со мной заигрывает? А мне бы этого хотелось? Но не успеваю я ответить, как беседа возвращается в деловое русло.
— Позвольте посмотреть ваши рисунки, — говорит Анджело, вытирая руки о тряпку.
Я покорно отдаю альбом и жалею об этом, как только Анджело его раскрывает. Он внимательно изучает эскиз одного из фонтанов, что я проектирую для Мауро, одобрительно хмыкает и переворачивает страницу. На ней мой автопортрет.
— Кто это?
— Я.
— Не похоже.
— Такой я себя вижу.
— Вы гораздо красивее, чем эта несчастная женщина, — замечает он и листает дальше.
Не могу решить, то ли обижаться на низкую оценку моих художественных способностей, то ли радоваться высокой оценке внешности.
— Я просто экспериментирую, — говорю я в свою защиту, забираю альбом и зажимаю его под мышкой. — Потому это и называется альбом для набросков. Пробую разные задумки.
— Я лишь хотел сказать, что если бы такой автопортрет висел на стене академии, его сочли бы не отражающим реальность, — произносит Анджело, тщательно подбирая каждое слово.
То ли он считает, что мой итальянский недостаточно хорош, то ли рад возможности попрактиковаться в иностранном языке, но я в любом случае чувствую себя невежественной иностранкой. Бездна сомнения
