в себе поглощает меня. После Бобби я не общалась с мужчинами наедине, и это очень заметно.
— Мне уже пора, — бормочу я.
— В ответ на комплимент положено говорить grazie.
— Grazie.
— Как-то неискренне, — укоряет он, придвигаясь.
— Но я правда… Спасибо! — Когда я нервничаю, то начинаю тараторить. Звучит по-дурацки, даже на итальянском во всем его великолепии: — Grazie, grazie mille.
— Теперь уже перебор, — смеется он.
Я впервые слышу смех Анджело Страццы, и это пробуждает во мне желание. Он наконец начал раскрывать себя подлинного, от чего интерес только разгорается.
— Можно один вопрос?
Анджело складывает руки на груди:
— Отвечу на любой.
— Где вы живете?
— Могу показывать, — говорит он не совсем правильно, но поправлять я не тороплюсь, просто иду за ним следом.
Анджело пересекает мастерскую и открывает дверь, за которой обнаруживается спальня. Я заглядываю внутрь. В скромной белой комнатке лишь простая мебель. Почти что монашеская келья.
— А где живут ваши жена и дочь?
— Я не женат.
Надо слушать внимательнее, когда со мной говорят по-итальянски. Со слов синьоры Страццы я поняла, что Далия — жена Анджело, а Аличе — его дочь.
— Далия со своей дочерью и родителями живет в Серавецце.
— Это далеко отсюда?
— Ну не совсем близко.
— Я думала, вы женаты.
— Нет. Это заветная мечта ее матери, — улыбается он, — да и моей тоже.
— Любой матери, должно быть.
По крайней мере, из тех, кого я знаю. Наверное, самым счастливым днем Филли Баратты был день моей свадьбы, потому что самым грустным она называет тот, когда мы с Бобби окончательно оформили развод.
— А вы замужем? — спрашивает Анджело.
— Разведена.
— Вот как. Значит, вы из этих. Всем желаете счастливого брака, но для себя выбрали другое.
— У вашей мамы отличный дом, только и всего. Там бы хватило места и для вас, и для Далии с дочерью, живи вы там в браке или без.
— А вы бы хотели жить со своей мамой? — спрашивает он.
Я заливаюсь смехом.
— Ну да, не хотела бы. Хотя что это я. Мне ведь пришлось жить с родителями. После развода.
— А дети есть?
— Пока нет, — отвечаю я и тут же ругаю себя. Могла бы сказать и просто «нет».
— Будут еще. И муж будет.
— Вы предсказатель судеб?
— Простой позолотчик, — пожимает плечами Анджело. — Я живу один, потому что женат на своей работе. И мне пора к ней вернуться. — Он помогает мне надеть жакет. — А где именно в США вы жили?
— В Нью-Джерси.
— А где теперь ваш муж?
— Живет у озера Комо. Американского, не итальянского. Тоже в Нью-Джерси, в городке Лейк-Комо. Там красиво. Есть и озеро, и океан. Большая редкость. Мы называем это место Итало-американской Ривьерой.
— Как можно уехать из такого особенного места?
— Не знаю, насколько оно особенное само по себе, но для меня точно. Все мои воспоминания связаны с ним.
— Так почему вы оставили город, который вам дорог?
— Сложно сказать.
Я вовсе не собираюсь вываливать на едва знакомого человека подробности, которыми делюсь с целой армией едва знакомых докторов «Тирами».
— В Италию либо направляются с четкой целью, либо сбегают. Так повелось еще со времен перехода Ганнибала через Альпы.
— Ни то ни другое. Помнится, когда я изучала рисунок в университете, на первом занятии профессор велел нам разглядывать пустой лист бумаги. Брать карандаш не разрешалось. Надо было просто смотреть. Рисовать позволено было лишь тогда, когда поймешь, куда хочешь двигаться.
— А ты знаешь, куда хочешь двигаться? — внезапно переходит на «ты» Анджело.
— Я вгрызаюсь в камень, как cavatori и scarpellini — горнорабочие и каменотесы. Пока не углубишься, не знаешь, что найдешь. А можно никуда не лезть и остаться в безопасности. Наверное, меня такая безопасность не устраивает.
— Как муж мог отпустить тебя?
— Еще вопрос, отпустил ли.
— Забавная ты. Можно тебя проводить? — спрашивает Анджело, открывая дверь.
— Не стоит. Сам же знаешь, где я живу. Только площадь перейти. Если зайти за угол, будет виден мой балкон.
— Знаю, — говорит он, опираясь о потертый дверной косяк. — Видел, как ты делаешь зарисовки на восходе.
Анджело тянет ко мне руку, и я беру ее. Его большая ладонь охватывает мою и легонько сжимает запястье, притягивая ближе. Я поддаюсь. От его прикосновений по коже бегут мурашки. Давно меня так не пробирало. Я придвигаюсь ближе. Анджело пахнет кедром, лимоном и морской солью, как теплый день в Тоскане.
— Когда мы познакомились, ты не пожал мне руку. Почему?
— Сам не понимаю, — отвечает он. — Может, боялся, что понравится.
Анджело притягивает меня к себе и обнимает. После ухода от мужа я скучала по объятиям, но чем ближе Анджело, тем дальше образ Бобби. Анджело скользит носом по моей щеке, пока наши губы не соприкасаются. Он начинает целовать меня. А я растворяюсь в нем.
Но ненадолго.
— Нам не надо этого делать, — говорю я срывающимся голосом, прервав поцелуй.
— Только если я тебе не нравлюсь.
— У тебя есть девушка. Мне пора.
Я выскальзываю на улицу. Лицо обдувает прохладный вечерний ветерок. Я иду к площади так быстро, что со стороны может показаться, будто бегу. Может, и побежала бы, но не хочется выглядеть так, словно я покидаю место преступления, хотя именно это я и делаю. Как же сильно колотится сердце при мысли о тепле Анджело, о его взъерошенных каштановых волосах, о бархатных глазах цвета ночного неба и о настолько сильных и выразительных руках, что позавидовал бы Адам с фрески Микеланджело. Сколько раз я срисовывала руки Адама на занятиях по искусству Возрождения в Монтклерском университете. Как так выходит, что натруженные руки — самые красивые? Приходится напоминать себе, что Анджело несвободен, а для женщин, зарящихся на чужих мужчин, в чистилище приготовлен отдельный котел. Мне должно быть от себя тошно, но я слишком изголодалась.
Вместо того чтобы сразу идти домой, я заглядываю в кофейню «Леон д’Оро» за эспрессо и сдобным печеньем (кого я обманываю, возьму два печенья). Синьорина Ледонне замечает меня и сразу начинает готовить эспрессо. Ого! Я постоянный клиент! Маленькое, но важное достижение в заграничной жизни. Отпраздную его тем, что буду неспешно тянуть кофе из крошечной керамической чашечки, а не заглочу его впопыхах. Все очень культурно. Я поднимаю руку, сложив пальцы в рогатку, в Америке это знак мира, а в Италии так можно попросить два печенья вместо одного.
В кафе забегает пушистая серая кошечка, еще маленькая. Наверное, кого-то из детей с площади. Кошечка ухожена и совсем не боится людей. Из-за черной вертикальной полоски ее мордочка напоминает венецианскую маску. Может, перед нами беглянка с неурочного карнавала? Она трется о барные стулья, а
