– хрустнуло внутри, не поддавалось, стержень гнется. Слишком гибкий. На дне портфеля нашёл зубочистку, смотрю – нет, эта, пожалуй, сломается. Не подойдёт.
Казанова ищет в кармане что-то. Ах, часы. В то время не было наручных часов. Надо идти. Надо вскрыть замок.
– Делать!
– Молодой человек, вам необходима выдержка. И для вашей дамы, и в целом.
– Это против моей воли, – отвечал я, поклонясь. – Я не могу заставить себя молчать. Когда волнуюсь, язык говорит сам. Я не могу заставить себя его контролировать.
– Но вам придётся научиться. Этого вам никто никогда не простит. Этих бессмысленных реплик.
– Поверьте, сеньор, это не самый большой мой грех.
Грех мой в том уже, где живу, – он сказал себе, вот, спросите меня: на каком этаже я живу? И не на четвёртом, и не на пятом, отвечу я. На четвёртом с половиной – в этом чёртовом доме квартиры на каждом пролете. По четыре на этаже, по три между этажами. Фил жил на четвёртом с половиной. А ты жила на пятом. В своём доме она жила на пятом, в её доме всё было по-нормальному. Никаких половинок. А я живу на четвёртом с половиной, это как моё место в рейтингах и оценках – больше четырёх, меньше пяти. А у тебя – пять. Как всё-таки все было символично, если вдуматься глубоко.
Но в тот день Филу повезло ещё раз: последним уроком была геометрия, Фил доказал третий признак равенства треугольников и доказал ещё раз, что ещё что-то может, но этого. Этого, конечно, всегда недостаточно, стараться надо лучше. Повезло, впрочем, не в этом: всех задержали на перемене минуты на три, и класс гурьбой ломанулся на выход, так, что в дверях образовалась давка. Фил, на цыпочках, где ты, где, потерялась маленькая среди этого стада бизонов, что как в воронку, как в узкий горный проход в дверь. Так армия Чингисханова втискивалась в Джунгарские ворота.
Так вот как мне повезло. Инна Колченогая шла впереди, Костров справа:
– Ты куда?
– Понятия не имею.
Я имел, и Инна мешалась в проходе, и я потерял тебя, куда это еще, мразь инвалидская, толкну – опа, прямо Кухмистрову в лапы.
Он за плечо, за больную руку – взял, вытолкнул дальше, в коридор её, там Мазурова, остальные там – в тесном круге толкают её, как мячик перекидывают, она маленькая, меньше тебя, не могу, смотреть не могу, рука тяну изгои суть одно за рукав Костров, пошли, вот она. В одну сторону, в другую, свечки пламя на ветру качается. Это заразно, не подходи, это опасно, не подходи, не вступайся.
– Отпустите!
Она не кричит, а каркает хрипло, голос в толпе потерян её, а ушла ты, Костров за рукав, идём, пошли, это мог быть я, должен был быть я, пока есть Инна, нет меня там, сегодня ты, заразно, заражено инфицировано поражено сожжено отбито умерло все лампы свет плафоны стены двери щель волос умерло уходи уходи уходи
Там, я знал, Костров выволок на улицу:
– Они ж её убьют.
– Не убьют. Не ссы.
– Я не ссу. Я знаю. Сегодня она, завтра я. Лучше уж пусть она, а то знаешь… жалко, конечно, да своя шкура дороже. – Костров смотрит, не понимает будто, по телу мурашки холод рябь зыбь. – Да, я дерьмо, а ты чего хотел?
Да, я дерьмо, но у Фила есть уважительная причина. Я всё ещё не знаю, кто ты, что ты и как ты работаешь. Я должен дожить и узнать.
– Так ты куда?
Ты ушла, мог пойти за тобой я, знал, куда ты идёшь, не пошёл. Шёл с Костровым, на метро, к нему домой, мы молчали там пили чай немытый чашка липтон липкая.
…это заразно, это заразно, заразно, заразно. Вот, ты дружила с Инной этой, и не дружишь теперь, я понимаю почему. Потому что заразишься сам, а людям свойственно избегать опасностей. А глупый Костров приглашает меня домой, рискуя заразиться от меня. Вот же идиот.
Идёт на кухню. Приносит чай. Липкая чашка, с разводами по кайме. То ли кофе, то ли пюре они там заваривали.
– Ты по русичу домашку сделал? – говорю, отставляя чашку, и мысли о тебе, и тебя из головы.
– Нет. Надо сделать. Может, у тебя спишу.
– Так я тоже не сделал.
Мы молчим полчаса. Фил – смотря в потолок. Костров – в окно, и загораживая окно.
– Чего чай не пьёшь?
– Извини, кружка грязная. Вы её совсем не моете? – До крови язык молчать надо невежливо.
Но Костров не умел обижаться на такое:
– Почему, моем. Водой.
– Понятно, что не ссаниной. – Но Фил не умел молчать.
– Нет, в смысле, без «Фейри» там и без вот этого всего.
– Почему?
– Ты знаешь, где его делают? Вот там специальные вещества добавляют, чтобы человек отупел.
– А зачем надо, чтобы кто-то отупел? – Фил, кажется, понимал, к чему Костров клонит, но это было слишком странно и, кроме того, помогало забыть и про домашку. И про тебя.
– Тупыми, – Костров назидательно поднял палец, – тупыми легче управлять.
– Вон оно как… а мыло – что? Можно же с мылом.
– Его из собак варят. Или из бомжей. Ты думаешь, отчего бомжи в теплотрассах гибнут? От кипятка. Так это не в теплотрассах, это их на мыло пускают. А нам так говорят.
Ты ебанулся, сказать хотел, и похвалил себя. Не сказал. Сказал:
– А ты-то откуда знаешь?
– Бабушка знает.
Ах да. Он же с бабушкой живёт. Где родители – бог весть, он-то знает, да Фил не спрашивал. Кажется, в соседней комнате работает телевизор. Кажется, он всегда там работает. Фил прошёлся – до коридора, назад, до коридора. Вот дверь. Железная закрыта, внутренняя – открыта. Замок. Такой же, как на раздевалке. Замок взведён. На собачку – дзвяк! – выскочил ригель, в глаз Филу заехал, нечего так близко пялиться. Взвёл ещё раз – дзвяк! – отпустил. На столе лежит какая-то длинная тонкая железяка. То ли проволока, то ли обломок чего. В замок её – повернуть, влево, вправо. Нажать, глубже и чуть левее. Повернуть. Щёлкает. Хрипит. Теперь в другую сторону – ригель звякнул по-другому и сдвинулся с места, так, что защемило в груди. Я открою её, эту дверь, я открою. Но нужен другой инструмент. Не этот.
Потом, дома… Мама ещё была в универе, и отец в гостиной читал газету. Вот антресоли, вот ящик с инструментами. Набор отвёрток. Фил вроде бы нашёл подходящую, но та ни в какую не проворачивалась – ни вправо, ни влево.
